Колокол в колодце. Пьяный дождь

Я продолжал лежать; пошарив в кармане, нашел сигарету и закурил. Вскоре до моего слуха донесся выстрел. Вместе со струйкой дыма из моей груди вырвался вздох облегчения. Я, пожалуй, затрудняюсь сказать, чем он был вызван. То ли тем, что кто-то довел до конца то, что нужно было завершить, то ли тем, что сделал это вместо меня кто-то другой. Надо мной нависла непроглядная темень, как под крышкой гроба.

Через некоторое время вернулся Шандор.

Он негромко разговаривал с солдатами. Я не разобрал, о чем они говорили. Потом все вместе, тяжело дыша, они поволокли труп коренастого жандарма, лежавший посреди дороги. Они, видимо, довольно далеко оттащили его, потому что долго не возвращались. А вернувшись, солдаты тут же ушли, не по дороге, а полем, с обеих сторон поддерживая контуженного солдата. Он уже перестал хныкать.

Шандор подошел ко мне, закурил.

— Ну, теперь можно идти, — негромко сказал он.

Мы возвращались тем же путем, которым шли сюда. Через луга, мимо садов. И так же молча. Возле конюшни он взял у меня винтовку:

— Я еще зайду к Йенеи.

Мы немного постояли, переминаясь с ноги на ногу.

— Значит, утром уезжаешь? — спросил Шандор.

— На рассвете.

— Один?

— Один…

— Ну тогда бывай.

Мы пожали друг другу руки. Я притянул его к себе и обнял. Он и тут слегка напружинил тело. Но это была уже, скорее, инстинктивная мужская застенчивость.

Дом притих под покровом темноты.

Однако Марта еще не спала. Она сидела возле стоявшей на столе керосиновой лампы и что-то шила. «Я не могу сидеть сложа руки», — обычно говорила она. Когда я вошел, она оторвалась от шитья, но, ни о чем не спросив, тотчас опустила глаза. Я понял: она сделала это для того, чтобы даже взглядом не спрашивать.

Дети уже спали. Я остановился возле кровати и смотрел на них. Две невинные белокурые головки на подушке в красную полоску. Они еще не знают, какова жизнь. До чего же приятная и трудная обязанность ради них жить и бороться! Я до того расчувствовался, что у меня чуть было не выступили слезы на глазах. Борка улыбнулась во сне, и ее пухленькие белые ручонки непроизвольно пошевелились на одеяле. Может, она гоняется за белкой… Доберется ли тот солдат до дому, в Туру, к своему сынишке? И прижимает ли он все еще к груди мертвую белку?..

— Ну, — взглянул я на Марту, — может, пойдем к Кордашам?

— Я уже ходила. Я же не знала, когда ты вернешься.

— Как рана?

— Сильно загноилась. Но может быть, удастся предотвратить гангрену.

Мы помолчали.

— На рассвете я уезжаю. В Пешт. — И добавил: — Вы останетесь здесь…

— Ладно, — сказала Марта, даже не взглянув на меня. Ни уныния, ни смирения, ни покорности судьбе не выражало ее «ладно». Я хорошо изучил Марту: это короткое слово означало у нее не только согласие, но и готовность взвалить на себя часть общего бремени. Я чувствовал, что она все понимает и все одобряет, и гордился ею. Гордился? Нет, это, пожалуй, не то слово. Гордиться человек может только другими. А самому себе он может только верить… всегда. А мы были в этот момент как бы одним существом. Я смотрел на ее красивое, обрамленное коротко подстриженными волосами лицо, словно навсегда хотел запечатлеть ее такой.