Это идиотское занятие – думать [litres]

Должен признаться, «отец», военщина вызывает у меня смешанные чувства. Мне было четыре года, когда началась Вторая мировая война. Я дорожу этими воспоминаниями, это главное событие моего детства. Лозунги, военная форма, выпуски новостей, песни: «Белые скалы Дувра», «Не сиди под яблоней без меня», «Я никогда не буду улыбаться». Каждый раз, когда я слышу их, меня захлестывает ностальгия. Как ни странно, песни военных лет внушают мне чувство… безопасности.

Потом начались отключения электроэнергии. Я любил, когда отключали свет. Любил ощущение опасности: словно я, пятилетний малыш, воюю в тылу. Необходимость блэкаутов объяснялась тем, что если все выключат свет, то немцы не смогут найти Нью-Йорк и сбросить на него бомбы. Ясное дело. Немцы просто спали и видели, как пролететь пять тысяч километров над Атлантикой с одним баком топлива и сровнять нас с землей. Что с них взять – чокнутые фрицы.

Каждую неделю мы слышали нарастающий и стихающий вой воздушной сирены на Бродвее и 116-й улице – сигнал учебной тревоги и отключения электричества. Мы гасили свет и собирались в холле, где не было окон. Мэри включала тусклую желтую лампочку. Я с надеждой ждал взрывов, а мать рассказывала мне, как далеко-далеко, в Тихом океане, мой отец «помогает генералу Макартуру[42] выиграть войну».

Отвечавший за наш дом Энди Макайзек, в каске официального инспектора по противовоздушной обороне, обходил двор с фонариком в руке, бесстрашно проверяя, у всех ли выключен свет – надо же оставить немцев в дураках, пусть думают, что это не Нью-Йорк, а просто безобидная заболоченная пустошь.

Однажды я приподнял оконную раму, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как выглядит «мир во время войны». Энди обернулся на звук и ослепил меня фонариком. «Джордж, ну-ка спрячься, если не хочешь остаться без головы!» Я рванул обратно в темный коридор со всей прытью, на которую были способны мои липкие от варенья маленькие ножки. Меньше всего мне хотелось получить заряд шрапнели и до конца жизни носить в голове осколки.

Что ты делал на войне, папа? Я тоже внес свою лепту. Носил мяснику жестянки с застывшим жиром, который мать собирала со сковороды, где поджаривала бекон на завтрак. Платили за него по двенадцать центов за полкило. Любопытно было, что они с ним делают. Грузят на корабли и отправляют заброшенным за семь морей мальчишкам? Что ОНИ с ним делали? Если вдуматься, то не так уж хочется и знать.