Фрэнк Заппа: О себе своими словами

Когда я дома, то мой рабочий график таков: если я не на репетиции, то 16–18 часов в день я в этой комнате сочиняю музыку, печатаю, работаю над фильмами… а если я не здесь, то провожу 10–14 часов в студии, семь дней в неделю — пока не начнётся репетиционный график. Мне кажется, есть только одно, ради чего стоило бы прервать мою работу — это 100 %-ное сосредоточение на игровом фильме. [1974]

Я думаю, что в тот момент, когда на листке бумаги уже написаны стихи, и прошёл тяжёлый этап приведения их к музыкальному формату, и всё уже отрепетировано и т. д….тогда всем моим вещам более или менее удаётся выразить то, что им следовало выразить. Можно сказать много больше, но в процессе передачи этого публике встречаются кое-какие механические препятствия. Думаю, есть множество вещей, которые мне бы очень хотелось суметь в стихах донести до людей, но будучи всё-таки здравомыслящим человеком, я сижу и думаю — а хотят ли люди это знать? и стоит ли эта идея того, чтобы её зафиксировать, отрепетировать, исполнять вечер за вечером, записать на пластинку? — только ради того, чтобы выразить мою точку зрения по этому вопросу, причём сообщать её кому-то другому — это вообще не моё дело.

В сущности, что люди хотят услышать в песне? Я люблю тебя, ты любишь меня, я о-кей, ты о-кей, листья желтеют, они падают с деревьев, дует ветер, он уже холодный, шёл дождь, дождь перестал, ты ушла, моё сердце разбилось, ты вернулась и с моим сердцем всё о-кей. Я считаю, что в глубине души именно это все и хотят услышать. Это многократно доказано. [1974] Обычно как только я заканчиваю писать песню — всё. Она мне больше не принадлежит. Когда я работаю над песней, мне требуется несколько недель, чтобы её закончить. Оркестровый материал занимает ещё больше времени. Это как конструировать самолёт. Неделю ты заклёпываешь корпус, потом делаешь проводку или что-нибудь в этом роде — и это просто работа. Потом ты переходишь к другому шагу — то есть учишься делать то, что надо, или учишь этому других. Я понимаю так, что весь написанный мной материал проходит определённый цикл, особенно если я собираюсь его записывать — а в этом случае над этим так много работаешь, что в конце концов тебе это до смерти надоедает. Материал тебя пропитывает насквозь. Когда я слышу его в правильном исполнении первые два-три раза, я просто балдею. После этого мне несколько лет не хочется его слышать, а потом, если это записано, я ставлю пластинку и говорю: “Это класс.”

“Мозговые полицейские” — это феноменальная вещь; я просто сидел на кухне на Белльвю-авеню и работал над “О нет, я этому не верю” — тогда у этой вещи ещё не было стихов…и тут я услышал, как будто кто-то стоит у меня за спиной и подсказывает мне эти слова — они были очень странные. Я оглянулся…то есть не то, чтобы “Эй, Фрэнк, послушай…”, но что-то было. И я всё записал и прикинул, как её аранжировать.

Не то чтобы я стал меньше полагаться на сознание, просто я не чувствую непреодолимой потребности писать песни, в которых всем всё понятно. У нас теперь есть в программе одна такая, смысл которой понятен всем — там кое-что про Никсона. Но я бы лучше написал “Пингвина в рабстве”. Мои впечатления от жизни изменились — в некоторых отношениях они теперь менее специфичны, в некоторых — более.