Мамочкин сынок
- Автор: Лиханов Альберт Анатольевич
- Год: 2018
- Язык: русский
- Жанр: Детская проза
Электронная книга - «Мамочкин сынок». Краткое содержание книги:
Ну конечно, мы играли в войну и всегда побеждали врагов. Мы отважно бросались в детские атаки против таких же, как мы мальчишек, соседей по улице. Но ничегошеньки-то мы не могли знать про то, что будет с нами, если нам объявят: на страну напал враг!
Всё совершилось очень быстро. Отец ушёл добровольцем в первые же недели, как началась мобилизация — какое странное и страшное слово. И мы остались с мамочкой, одни. И хотя у меня были бабушка и дедушка, но они жили не так уж близко и наша маленькая комнатка стала — как, впрочем, и была — нашим уголком, пристанищем, нашим местом обитания, довольно, всё-таки, одиноким и бесприютным без отца.
И всё, что было со мной, вокруг меня и для меня, стало мамой. Мама помогала одеться, пока я был маловат, кормила, завязывала в морозы шарф, подняв перед этим воротник тощенького пальтеца, вела меня за руку в школу, да так вела, что я мог, как недоспавшая лошадёнка, наполовину спать, передвигая всё-таки ноги. Мама не любила говорить мне назидательные слова, это делала бабушка, когда оказывалась с нами. Мама терпеливо, частенько молча, выполняла свои материнские обязанности, о которых я стал думать, оказавшись очень взрослым, она просто продолжала жизнь, прежде всего, мою, ну и свою. Всего-навсего. А оказалось, что она спасала меня, делала то же самое, что отец на войне, только это спасение не выглядело чем-то необыкновенным: мамочка бежала бегом ко мне из своего госпиталя, чтобы поскорее накормить, а, может, прежде всего увидеть, что я жив-здоров и жду её.
Мамочки моей давно нет, и давно закончилась страшная война. Но вот почему-то я не могу забыть даже самых мелких мелочей, из которых состояла наша тыловая жизнь в войну. Больше того, чем старше я становлюсь, тем ближе они ко мне приближаются. Будто кто-то говорит, напоминает мне: не забудь, не забудь! Расскажи другим, новым людям.
Вот я и пробую, уже в который раз, рассказать детям новых, и, к сожалению, часто равнодушных времён про времена иные, горькие, но и счастливые, когда мы были непобедимы. И когда наши мамочки спасали своих сынков.
Помните то, что с вами не случалось. Знайте время, когда жили ещё не вы...
Альберт Лиханов
Потом я будто бы покатился по какой-то лестнице. Меня потряхивало, — не сильно, но всё-таки — я скользил вниз, и мне было приятно, пока вдруг резко не ударился обо что-то нетвёрдое.
Я открыл глаза и увидел лицо мамочки. Я улыбнулся ей и попробовал снова спрятаться в сон. Но опять что-то встряхнуло, и только тут я понял: да это трясёт меня моя собственная мама. Я ей улыбнулся снова, что-то пробормотал, но из сна своего отчего-то выбраться не мог.
Мама, видно, похлопала меня по щекам, потом брызнула на меня водой. Только тут я вздрогнул и начал вылезать из темноты, из приятного тепла, из какого-то малинового сна, потому что любил малиновое варенье.
— Ты что? — спрашивала мама громко. Даже и не спрашивала, а допрашивала. — Ты что?
— Ничего, — еле слышно лопотал я, и тогда мама схватила меня, поставила на ноги, потёрла мне ладонями уши.
Вот! Уши! Оказывается, если их потереть, не сильно, конечно, но настойчиво и быстро, то человек оживает, просыпается, и если не приходит в себя, то всё-таки возвращается в этот мир из снов своих и сновидений, из обмороков, потерь сознания, что, вероятно, случилось и со мной.
Мама вскочила, принесла мокрое полотенце, отёрла моё лицо, шею, уши. Потом поставила меня на ноги и, взяв моё лицо в свои руки, вдруг ловко — но ведь она же медицинский работник! — оттянула веки моих глаз, заглянула туда и вымолвила одно слово:
— Боже!
Все последующее я воспринял как затянувшуюся, скучную, неинтересную мне, но зачем-то нужную маме киноленту.
Мы шли, шли, шли, и мамочка двигалась, как мощный паровоз, например, серии “ИС”, что означало “Иосиф Сталин”, а я, лёгонький, пустой вагончик, волочился за ней в неизвестном направлении.
Я плохо понимал, не только зачем мы идём, но даже и в каком направлении-то. Только вот паровоз уверенно двигался по снежной дороге.
Потом хлопнула дверь, мы вошли в какое-то пространство, белое и чистое, с белыми скамьями, вообще-то похожее на больницы, но не больницу, хотя бы по тому, что коридор был пуст.
Бел и пуст.
Мамочка усадила меня на скамью, сняла с себя пальто, потом размотала серый шерстяной платок, которым оборачивала свою голову, наклонилась ко мне и очень строго приказала:
— Сиди спокойно. Не засыпай. Я скоро.
И исчезла в белой стене, которая перемежалась такими же белыми дверями.
Пока я сидел в белом коридоре на белой лавке, его пересекли две или три тётеньки. Одна из них, последняя по счёту, пробежала. Точнее, она выскочила из двери, куда зашла мамочка, пробежала по коридору, заскочила в другую и оттуда вернулась обратно и снова бегом.
Всё это довольно тихо. Я даже подумал, что, наверное, у неё на ногах тапочки — она бегала бесшумно.
Всё это ко мне не относилось, я держал мамино пальто и платок, и в этом состояла моя скромная обязанность. Потом дверь отворилась, и в проёме я увидел мамочку.
Мне хотелось обрадоваться, — да я и обрадовался, но ещё испугался. Мама была в своей нарядной довоенной зелёной кофточке с серыми обшлагами — яркая зелень мамочку молодила, будто она какая-то летняя, светлая, солнечная, даже в зимние холода от мамочки из-за зелёного цвета её одежды веяло теплом и надеждой... А вот теперь я увидел зелёным её лицо.
Чёрные круги под глазами и зеленоватое лицо, да ещё и зелёная кофточка, вдруг совсем не оказавшаяся нарядной.
Маму поддерживала та медсестра, пробегавшая по коридору. И они как-то медленно подошли к скамье, где я сидел, и мама села рядом.
— Вы минуточку подождите, — сказала женщина в белом, исчезла и очень быстро вынесла маме эмалированную кружку с чаем.
— Вот выпейте! Посидите! Не торопитесь!
Она снова исчезла и опять вернулась с ваткой в руках, от которой шёл резкий запах средства, уже известного мне.
Она протерла виски моей мамочке нашатырным спиртом, а потом ещё дала какие-то бумажки.
22
От чая мамочкино лицо медленно порозовело. Она шепотом поблагодарила опустевший коридор. Кружка осталась в одиночестве на лавочке, а мы вышли на улицу.
Мой могучий паровоз утратил свою мощность. Он двигался медленно, хотя и твёрдо. Так же твёрдо он останавливался, будто получал чьё-то высшее приказание. Стоял минуту или две, а потом дёргал свой лёгкий вагончик дальше, и мы двигались куда-то вперёд.