Воспоминания русских крестьян XVIII — первой половины XIX века

Приехали мы с головой на сельский сход для учета сборщика, а писарь выложил оконченную им беловую податную тетрадь. Голова объявил, чтобы поторопились, палата требует податную тетрадь на ревизию. Принялись считать. Первый Карп Сидоров в 5 душах уплатил подушной подати 3 рубля 80 копеек, оброчных 3 рубля 90 копеек и так далее. «Неправда, — говорит Карп, — я не так платил: в первый раз я отдал 7 рублей, во второй 5», — и т. д. Сход заволновался так, что насилу уняли. В это время один из догадливых мужиков всех выручил: «Что вы, говорит, господа начальство, тычете нас в нос этою тетрадью, коли требует палата, так и отсылайте, а нам подайте заправскую тетрадь, по которой собирал с нас деньги сборщик». Сборщик подал свою черновую, и учет пошел, как по маслу, все платежи оказались верно записанными, только не по-палатски, а по-своему, и получил благодарность от схода.

Что ж касается до порядка канцелярии волостного и сельского правлений, то мне казался он замысловатым до смешного, а для малоопытных он был убийством. По данной программе дела делились на 17 отделений, требовалась чистота и аккуратность резолюций на каждой бумаге с печатью неграмотного головы, в каждом деле велась опись бумаг и проч. и проч. За всем этим следили ревизующие, как за самым существенным и именно в ущерб сущности по делам службы. Помнится, как министерский ревизор г. Потапович после обревизования правления и рекомендации меня окружным начальником за знающего писаря, подошел к шкафу и выхватил одно дело из середины папки, так что верхние дела упали и рассыпались по полу. Он взглянул на опись, а потом в конец дела и нашел, что последняя-то бумага подшита к нему, а в опись не занесена. «Это что? — говорит. — А еще хваленый писарь». Я тогда был еще молод, в силах и не прочь был заняться более полезным, чем лицевой стороной канцелярии, пособрать на местах статистических сведений и проч., да времени недоставало. Поэтому громады разных сведений: [о] народонаселении, скоте, посевах и урожаях и пр. писались из головы, кто как сумеет соврать, только бы остатки предшествующего года были те же да счет по столбцам ведомостей продольный и поперечный сходился бы по проверочной прокладке. Уместным нахожу сказать здесь, что хорошие писаря ценились тогда окружным начальством выше голов и старшин, потому что головою всякий мужик может быть, а писарей-то хороших приходилось искать днем с фонарем. Такого мнения о писарях держалось окружное начальство, а не палатское, дальше стоявшее от крестьян. Окружные со всяким вопросом обращались к писарям, а вот управляющий палатой Тиличеев при ревизии Макаровского волостного правления обратился к голове Шесткову с каким-то вопросом. Голова промолчал, а я ответил за него и получил замечание: «Не тебя спрашиваю». Когда же голова не ответил и на другой вопрос управляющего, у меня сорвался как-то с языка ответ, а управляющий дал мне выговор. Но голова все-таки не отвечал на предлагаемые вопросы, потому что не по нем были. «Что же ты, немой, что ли?» — спрашивает его управляющий. «Нет, не немой», — отвечает голова. «Почему же не отвечаешь мне?» — «Да не знаю, что отвечать», — говорит голова. Тогда управляющий начал спрашивать о всем меня, а на прощание сказал голове: «Прощай, молчаливый человек».