Тревожное счастье [изд. 1975 г.]

Петро много читал, не раз видел, как радуется молодежь, уходя в армию. Почему же у него нет этой радости? Он подумал, что, вероятно, печаль, сжимающая ему сердце, навеяна осенью. «Зачем призывают осенью, когда природа грустит? Пусть бы это происходило весной, когда все зацветает, оживает, когда весело…»

Он просто искал оправдания своей грусти, ему было стыдно — разве он хуже других? Разве он не стремился еще со школьных лет в армию, не мечтал поступить в военную школу? Нет, он с гордостью и радостью идет выполнять свой почетный гражданский долг! А это настроение оттого, что тяжело оставлять Сашу. Скоро эта безлесная равнина покроется снегом. Станет еще тоскливей. Саша одна будет сидеть длинными вечерами, а днем ходить к больным. Он увидел, как Саша взяла портфель в другую руку.

— Тебе тяжело. Дай я понесу.

— Ни капельки. Что ты выдумал!

— Знаешь, ты вообще меньше теперь ходи, пусть возят. А то будешь бегать в дальние деревни…

— Почему меньше?

— Почему, почему?! Ты знаешь почему.

— Глупенький ты! Ничего ты не понимаешь. Ходить надо больше. Это полезно и мне и ему.

— Ей!

Саша засмеялась:

— Какой ты упрямый. Все равно — ребенок.

Поле перед ними лежало ровное, голое, только с правой стороны ласкала взор молодая озимь, а с левой, насколько видно глазу, тянулась серая стерня. Ни одного живого существа, только одинокий трактор черным жуком ползал вдали, на склоне пригорка. Из-за того же пригорка выглядывали, как пики, вершины тополей в приднепровской деревне.

— Сколько раз я тебя здесь встречала и провожала! Одни только встречи и расставания. Хотя бы месяц пожили вместе!

В голосе Саши прозвучали упрек и жалоба.

— Дурень я, что поехал после болезни на работу. На полтора месяца полетел в такую даль.

— Я же тебе говорила. Ты упрямый.

— Разве я не хотел остаться, Сашок! — Он взял ее за локоть, прижался щекой к ее плечу. — Я боялся, что будут неприятности.

Саша вздохнула.

— Я и до сих пор не отнесла в сельсовет трех рублей.

Воспоминание о том, как они недавно пошли в сельсовет записываться и как у них не оказалось трех рублей, чтобы заплатить за регистрацию, обычно вызывало у них смех. Но теперь и эта история показалась Петру грустной: у него вообще нет денег. Он все еще по-студенчески беден, и Саша дала ему денег на дорогу. Чтоб отвлечься от неприятных мыслей, он, смеясь, сказал:

— Когда я сообщил дома, что женился, мой батька кричал: «Только дурни женятся перед армией!» Им трудно понять. Они никогда не поймут, что у нас иначе и быть не могло. Правда, Сашок?

— Я своим и теперь не призналась.

— Ты напишешь им.

— Кому? Отцу и мачехе?

— Сестрам. И моим напиши.

— А что написать?

— Мать очень просила. Ты пойми… — Ему казалось, что она не хочет писать.

— Хорошо, напишу, сегодня же напишу, — успокоила его Саша.

Они замолчали. Над ними послышался жалобный крик. Они остановились, подняли головы и в чистой лазури неба увидели журавлей. Ровный клин их удалялся на юг. Они крикнули только раз, но так жалобно и протяжно, словно прощались с чем-то очень родным и близким. Саша долгим взглядом проводила их. Петро видел, как по ее щекам катились крупные слезы. Он осторожно ее окликнул. Она закрыла лицо ладонями, а когда отняла руки, глаза ее были сухие.