Целого Мира Мало

Первое, что бросается в глаза, пока я спускаюсь по трапу самолета — это снег. Снег на асфальте, снег в воздухе, снег на воротнике моего пальто, наскоро наброшенном в самолете. Слишком много снега. Я не люблю снег. У меня с ним связана масса неприятных воспоминаний. А раз я чувствую дискомфорт, значит еще жив. Это чертовски приятно, особенно после месяца с гаком беспробудного запоя. Ощущать себя живым. Думать, дышать, осязать. Видеть. Не сквозь дурман, а трезвыми глазами. Инга плетется следом за мной. Она снова пьяна, успела хлебнуть в самолете. Она все время что-то говорит, но я стараюсь не слушать ее пьяный бред. Мои мысли далеко. Всего сутки назад, я внезапно осознал, что хочу домой. А вот сейчас, помогая жене сесть в такси, четко понимаю, что не знаю, где теперь мой дом. И существует ли он, вообще. Все, что я имею, в сущности, мне не принадлежит. Я и сейчас чья-то собственность, а если конкретно — приобретение Инги Тихомировой. Зачем я ей? Зачем она мне? Зачем я выбрал такую жизнь? И был ли мой выбор самостоятельным и осознанным, или я позволял решать за себя, плыл по течению.

Она кладет мне голову на плечо и засыпает, от ее равномерного дыхания разит спиртным. Неужели именно так пройдут оставшиеся годы? Бесконечные траты, бутики, казино, дорогие развлечения, пьяная неверная жена, безликие помятые шлюхи. Я устал, я слишком стар для подобных игрищ. Трезвые мысли всегда пугают меня своей безысходностью, пустотой и холодной иронией. Наверно, поэтому я постоянно нуждаюсь в допинге. Чтобы не думать….

Такси останавливается перед огромным особняком Тихомировых. Я смотрю на горящие окна. Милый дом? Да, но не мой. Таксист терпеливо дожидается, пока я расплачусь и покину машину. А мне безумно хочется сбежать отсюда. Выбросить Ингу на припорошенный снегом тротуар, и попросить водилу отвезти меня в Ярославль, в ту самую двухкомнатную квартиру, в которой прошли годы моего детства. Ту самую, что я продал после смерти Лины. Коттедж, что я выстроил на набережной Волги тоже так и не стал мне домом. Он был полон призраков моих бывших жен. Но, как ни странно, ни одна из них мне не явилась. Даже во сне.

— Шеф, платишь, или как? — спрашивает таксист, оборачивая ко мне кругло недовольное лицо.

Через несколько минут я вхожу в темный коридор особняка. Меня не встречают, и даже свет включить некому. Руки заняты Ингой, не пожелавшей проснуться. Ее расслабленное тело кажется мне неимоверно тяжелым. Грохоча грязными ботинками, двигаюсь вперед к источнику света в конце коридора, ведущего в гостиную, и потрясенно замираю в арочном проеме, чуть не уронив неподъемную ношу. Картина, представшая моему изумленному взгляду, кажется нелепой зарисовкой рекламного ролика. Настоящая семейная идиллия. Кажется, что я ошибся адресом или дверью, в любом случае, лишний на этом празднике жизни.

«Моя прекрасная няня» в голубой трикотажной кофточке с перламутровыми пуговками и простых черных джинсах в непринужденной позе сидит на диване, поджав под себя ноги, и читает книжку, удерживая ее одной рукой на коленях, другая, запущенная в распавшиеся по плечам темные волосы, рассеянно перебирает вьющиеся локоны. А на ковре возле дивана мой пасынок и какой-то смазливый парень в домашнем спортивном костюме сосредоточенно собирают конструктор. Все трое кажутся счастливыми и довольными жизнью. Кирилл смеется, повернув лицо к своей няне, и сообщается, что дядя Костя совсем глупый, и ничего не может сделать правильно. Они настолько захвачены процессом, что не замечают, что их идиллия уже нарушена моим появлением. Я смотрю на неуместные розовые махровые носки на ногах Динары, и уверенно прохожу вперед. Неловко усаживаю Ингу в свободное кресло, и для начала перевожу дух. Мои плечи ноют от непривычной нагрузки. Я с облегчением потягиваю мышцы и оборачиваюсь к притихшим домочадцам.