Девочка-лед

— Помню нашу первую поездку, клянусь, ты была похожа на буратино! — не могу сдержать рвущийся наружу хохот, когда в памяти всплывает испуганное выражение ее лица, отражающее весь тот ужас, который она испытала, глядя на моего железного друга.

— Было очень страшно, Ром, и я жутко смущалась, потому что мне пришлось за тебя держаться, — откровенничает она.

— Ты так вцепилась в меня тогда. Ей богу, думал, что твои пальчики доберутся до самой печенки, — громко смеюсь, наслаждаясь тем, как она пуще прежнего заливается краской.

— Прости, просто я… очень нервничала.

— Лисицына, да ты хоть знаешь, сколько раз потом я вспоминал ту ночь?

— Вспоминал? — поворачивается ко мне и смотрит так, будто не верит. — Правда?

— Конечно, несмотря на то, что обстоятельства нашей встречи в моем доме были, мягко говоря, не очень.

Чувствую, как Алена напрягается, и сжимаю челюсти от внезапно нахлынувшей злости. Тот эпизод с ее похищением Абрамову я так и не простил. Да и вряд ли прощу когда-нибудь. Напугали девчонку…

— Забудешь такое! Ты меня тогда чуть не пристрелила, — прищуриваюсь и легонько толкаю ее плечом.

— Ну, нет, не так все было, — спорит Алена, качая головой.

— Ага, конечно, — хмыкаю я. — К счастью, шальная пуля продырявила деревянную рамку, а не мою голову!

— Ты был такой самоуверенный. Тебе не было страшно? — спрашивает она, глядя на меня с явным беспокойством.

Подсознание подбрасывает весьма яркую картинку: моя спальня, Лисицына в нижнем белье и с пистолетом в руках: мокрая до нитки, с ног до головы в пейнтбольной краске.

— Честно? — убираю ветку в сторону, чтобы она могла пройти. — Я был слишком шокирован твоим внешним видом для того, чтобы думать про пушку, направленную мне в лоб.

— Однако ты рассказал про нее много чего интересного! — ухмыляется она.

— Это просто поплывший мозг на автомате сработал.

— Интересно, если бы всего этого не произошло, — предполагает задумчиво, — как бы дальше у нас с тобой все сложилось?

— Кто знает, — жму плечом. — А если серьезно, для меня все изменилось тогда, когда я увидел на твоем теле синяки и следы от ремня. Так мерзко и противно стало… Потом пневмония, больница. Гадко было на душе.

Она останавливается и тянет меня за руку к себе, вынуждая тем самым подойти ближе. Обнимает за шею, и какое-то время мы просто молчим, слушая истошное щебетание птиц.

— Ален, прости меня, пожалуйста, — говорю я ей, закрывая глаза. — За букет из денег, за ведро, за лестницу, за ту ночь в моем доме, за все… Прости.

— Ром, сколько можно извиняться, все это уже неважно, — гладит меня по спине, трется носом о щеку.

— Нет, важно… По отношению к тебе я вел себя как конченный урод. Знаю, это всего лишь слова, но мне очень стыдно за то, что я позволял себе.