Сестра Харуна-ар-Рашида

Заприметив девушку, Фадль обратился к ней по-арабски. Она, видимо, не поняла, но, догадавшись, что слова относятся к ней, спряталась за подругу и прикрыла ладонями вспыхнувшее от смущения лицо.

— Где Абуль Атахия?! — воскликнул фаворит престолонаследника, с которого слетела вся его важность.

— Абуль Ата…

Фанхас едва не приказал позвать спрятавшегося поэта, но вовремя опомнился.

— О, бледнолицая гурия! — восхищался Фадль, приближаясь к испуганной девушке. — Она так и напрашивается, чтобы ее воспели в стихах! Не Абуль Атахия, так пусть Абу Нувас!

— Вот именно! — неопределенно поддакнул работорговец и торопливо добавил, направляя разговор в нужное ему русло: — У моего повелителя есть все основания отличить, как он изволил сказать, гурию. Она прекрасна! Я получил ее из Табаристана вместе с большой партией рабынь, предназначенных для услады знатных особ. Она, бесспорно, выделяется из всех. Впрочем, до изысканных наложниц, как понимает достойнейший из достойнейших, ей все-таки далеко. Нет той школы, которая необходима!

Фанхас перевел дыхание и продолжал:

— Если мой повелитель не станет возражать, я отниму у него еще несколько мгновений драгоценного времени и, прежде чем он соизволит сделать выбор, покажу рабынь, обученных искусству любви. Они из Басры и Куфы. Что за лица, что за походка! Какие глаза! А грудь, а талия! — Работорговец закатил глаза и причмокнул губами. — О! Чтобы оценить это по достоинству, надо посмотреть самолично. И никакой искусственности! Ни, ни! Брови и ресницы такие черные, что кажется, будто подведены сурьмой. Но вылей на голову целый кувшин воды — нм хоть бы что! Все от природы, только от природы. А какие тела! О, аллах! Коричневые, смуглые, черные, худощавые, пышные! Одна рабыня, совсем молоденькая, но так толста, что напоминает Айшу, о которой рассказывали, будто поднять ее могли лишь двое здоровенных мужчин.