Девушка в зеркале [litres] [The Girl in the Mirror]

– Он любит делать все медленно, – вещала она в тот момент. – Я никогда не чувствую, что меня торопят… Он зажигает свечи и дарит мне розы, и он отлично знает, как надо прикасаться к женщине. У него такой твердый…

На самом-то деле Саммер просто не могла мне такого говорить, так ведь? Она же всегда такая чопорная… В полусне смысл ее слов уже доходил до меня с трудом, и я изо всех сил пыталась хоть как-то в него вникнуть.

– Все эти сладкие вещи, которые он мне говорит, когда мы занимаемся любовью, – продолжала Саммер, – даже когда он входит в меня так глубоко, что становится больно… А когда он целует меня, то целует так, будто у него жажда. Говорит, что это все равно как целовать солнце…

Стою на носу «Вирсавии» и пытаюсь убедить себя, что весь этот разговор мне просто приснился. Саммер никогда не говорит такие вещи! Хотя помню, как натянула подушку на уши, решительно настроенная больше не слушать. И тогда мне действительно приснился сон, поскольку я почувствовала, как чьи-то твердые губы прижимаются к моим, а я отвечаю на поцелуй, широко открывая рот, пусть даже и знаю, что нельзя этого делать, что это не Ной, что это не мой муж. Он пахнет так восхитительно пряно, а его сильные руки так крепко держат меня, намертво прижав мои к бокам, но мне все равно, я хочу этого! Его язык еще глубже проникает мне в рот, и с удивленной дрожью, отзывающейся покалыванием в спине, я чувствую, что язык его тверд, невероятно тверд – тверд, как камень…

Это было уже слишком – вздрогнув, я проснулась в носовой хозяйской каюте, на роскошном лежбище Саммер и Адама. Свет не горел. Прошло, должно быть, несколько часов – Саммер, наверное, уже давно завалилась спать где-то на лодке. Отчаянно пытаясь стряхнуть этот ночной морок и заливаясь краской в темноте, я, спотыкаясь, выбралась наверх, где бросилась на первую попавшуюся подушку и провалилась в сон в лунном свете.

Теперь вижу, что Саммер уже подняла «Соломона» на шлюпбалки в корме и убрала по-походному купальный трапик. Теперь из воды на борт без посторонней помощи не особо поднимешься, и у меня нету времени, чтобы тратить его на развлечения, но перед таким феерическим переходом просто я не могу так вот взять и сняться с якоря без какого-то рода церемонии. Влезаю на нависающие высоко над водой носовые релинги, откуда вижу черные звенья якорной цепи, уходящие в глубину. Невидимый подо мной, зарывшийся в грунт большой якорь «Вирсавии» – это единственная вещь, привязывающая меня к земле. Океан манит. Ветер поет. Поднимаю руки высоко над головой. И ласточкой кидаюсь в воду.