Пять дней отдыха. Соловьи [Повесть, роман]

— У моей мамы, — сказал Казанцев, — есть такое же платье. Она тоже в нем ходит в театр.

Медленно начал гаснуть свет люстр, зажигался закат на занавесе, опять появился человек во фраке и палочкой в руках.

— Ты бы могла снять платок? — спросил Казанцев.

Оля покорно высвободила руку из его ладоней, развязала узел на затылке и тряхнула головой. Волосы ее рассыпались. Она смотрела не на сцену, она смотрела на женщину, которая сидела впереди.

— У тебя есть расческа? — спросила она.

Казанцев полез в карман гимнастерки, вынул оттуда свою алюминиевую расческу и протянул ей. Музыка заглушила все шорохи в зале и все ширилась, ширилась, но он слышал, как потрескивают под расческой ее волосы. Он снова взял ее за руку, и снова взвился занавес, и раздались аплодисменты, когда, еще за сценой, прохрипел знакомый голос старого актера.

Он выбежал на сцену вслед за красивой женщиной.

— Стойте, кузина, — кричал он, — нельзя же, наконец, бегать от человека, который вас так любит!

— Но, дорогой кузен, — отвечала женщина, — вы забываете, что я вас не люблю.

— Конечно, забываю, — сказал он, — какой же дурак будет об этом помнить. И кроме того, вы меня полюбите.

— Не понимаю.

— Не понимаете? — И актер повернулся к залу, подмигнул по-свойски. — Не понимает, а паек получает.

И опять зал взорвался смехом и аплодисментами. Казанцев бил в ладоши, подталкивая плечом Олю. И она повернулась к нему, слабо улыбнулась. А вокруг хохотали моряки, солдаты, кто-то вытирал слезы, кто-то охнул: «Вот дает!» И тогда Казанцев снова схватил ее руку и сжал.

А на сцене старый актер смешно танцевал, напевая: