Дама чужого сердца [litres]

– Ты запамятовал, Соломон, – Юлия по-прежнему называла отца просто по имени, к чему Крупенин никак не мог привыкнуть и всякий раз вздрагивал от внутренней неприятности. – Ты забыл, вероятно, что дамы там совершенно нагие, притом что персонажи мужеского пола одеты как подобает.

– Что же нам мешает последовать замечательному примеру талантливого мастера и создать свою, так сказать, живую картину, а? – он откинулся на траву, радуясь произведенному впечатлению от своих слов.

Фаина заливисто засмеялась. Что ж, бывшей натурщице не привыкать демонстрировать свою красоту. Юлия передернула плечами и украдкой посмотрела на Крупенина. Он казался спокоен, только чуть взметнулись брови.

– Искусство – великая вещь по силе воздействия на человека, – произнес Савва Нилович. – Что живопись, что музыка, или то, что по вашей части, Юлия Соломоновна, слово – тоже может иметь огромное влияние на душу человеческую. Поэтому, я полагаю, что всякий художник должен иметь большую ответственность за свои мысли, за собственное творчество. Нарисовал нагих дам на прогулке. К чему, спрошу я, какой в этом особый смысл? Вероятно, я выгляжу ретроградом, человеком мало смыслящим в искусстве, но считаю, что надо творить, так сказать, с оглядкой! Но картина хороша, хотя спорное вызывает впечатление… у людей не столь продвинутых в понимании живописи. – Крупенин принялся разливать вино по бокалам.

– Хорошо замечено, умно! – Иноземцев поднялся с травы и взялся за бокал. – Оттого, батенька, верите, ночами не сплю, всю думаю о том, что читатель мой получит в «Словесах», как отзовется, как проникнется. Вот и Юлия моя, такая трепетная по части творчества! – он с наслаждением пригубил вина. Что ж, хоть и неразвит новый знакомый по части понимания тонких материй, зато в угощениях знает толк и щедр, ох как щедр к Юлии!

– Кажется, в коляске остались пирожные! Ах, я болван! – Крупенин вынужден был на миг прервать занимательную беседу и поспешил к экипажу (да, да, знаем, отчего ты не спишь по ночам, старый похотливый сатир!)

– Дозвольте мне! – подскочил Эмиль Эмильевич, привыкший быть на посылках.

Он сделал несколько больших прыжков вслед широко шагавшему Крупенину.

– Да, Юлия Соломоновна очень трепетно относится к своему творчеству, – желая продолжать интересный для него разговор, пропел Перфильев. – Ни о чем ином не думает, только о своих героях, иной раз презабавно мы с ней рассуждаем, словно о живых людях, спорим, смеемся, сплетничаем! – захихикал Перфильев.

Крупенин молчал, но внутри его поднималась волна раздражения. Он вынужден был терпеть присутствие и болтовню этих несносных людей только ради Юлии.