Где место России в истории? [Загадка Дональда Тредголда]

​А дальше Авреха понесло: «Какие основные черты отделяют абсолютистское государство от, скажем, феодального государства московских царей? Главное отличие состоит в том, что оно перестает быть деспотией, вернее только деспотией. Под последней мы разумеем форму неограниченной самодержавной власти, когда воля деспота является единственным законом, режим личного произвола, не считающийся с законностью или законами обычными или фиксированными. Абсолютизм СОЗНАТЕЛЬНО выступает против такого порядка вещей».(16) Уязвимость этой дефиниции бьет в глаза. Обозначив деспотизм как режим произвольной личной власти, мы тотчас же приходим к парадоксу. Что деспотизм «неспособен к эволюции», это правда. Но причем здесь досамодержавная Россия XV-XVI века (европейское столетие в моих терминах) с ее Боярской думой, ограничивавшей власть царя, с ее свободным крестьянством и Судебником 1497 года, узаконившим Юрьев день, и с еще одним Судебником (1550), превращавшим царя в «председателя думской коллегии»? Она-то как раз и была способна к эволюции. Неспособной к ней была именно Россия. самодержавная. Та, что, истребив независимую аристократию и закрепостив крестьянство, так и оставалась самодержавной до самого 1905 года. У Авреха, как видим, все это поставлено с ног на голову. ​Но при всем том были у его попытки, по крайней мере, три замечательные черты. Во-первых, она, пусть в косвенной форме, но впервые вводила в советскую историографию категорию политической модернизации (пусть и под туманным псевдонимом «способности к эволюции»). «Высказывания» классиков допускали прогресс лишь как смену социально-экономических формаций. Буржуазная монархия могла сменить феодальную, но о том, что разные формы монархии внутри одной и той же формации обладали различным политическим потенциалом, классикам ничего известно не было. ​Во-вторых, Аврех впервые попытался примирить в русской истории оба полюса биполярной модели (пусть и в перевернутом в хронологическом смысле виде). Монархия в его интерпретации оказывалась способной быть и деспотической (в период Московского царства), и абсолютистской (в эпоху Петербургской империи). Имея в виду, что патриотический постулат не допускал и намека на деспотизм в России, перед нами безусловная ересь. И в-третьих, наконец, при всей бедности и противоречивости авреховской дефиниции, замечательна в ней была сама попытка бунта против крепостной зависимости от «высказываний» классиков, попытка мыслить об истории и судьбе своей страны самостоятельно. Независимо, то есть, не только от классиков, но и от громовержцев из идеологического отдела ЦК КПСС. ​

Не забудем, впрочем, время, когда начинал он эту дискуссию. Случайно ли совпала она с Пражской весной? Если нужно доказательство, что прорыв цензурной плотины в одном конце тоталитарной империи тотчас эхом отзывался в другом, то вот оно перед нами. От этого перепутья дискуссия могда развиваться по двум направлениям. Порыв к независимому мышлению мог привести к результатам совершенно неожиданным. Но с другой стороны, эта преждевременная попытка своего рода восстания крепостных в советской историографии могла с еще большей вероятностью быть раздавлена карательной экспедицией. До августа 1968-го, когда советские танки положили конец Пражской весне, казалось, что движется дискуссия в первом направлении. После августа она и впрямь начала напоминать карательную экспедицию.