ООО «Иной мир». Филиал ада (СИ)

— Не интересна… — как завороженная повторила Зинаида Пафнутьевна и тут же уткнулась носом в газетку, которую держала в руках.

— Идём, — абсолютно другим тоном произнес Самаэль.

Не знаю, почему, но мне стало жаль старушку. Та ещё старая карга и злобная сплетница, но это… Не знаю, что именно, но это было бесчеловечно. Да он её зомбировал!

— Гипноз, не более, — в мужском тоне промелькнуло недовольство, когда мы зашли в лифт, и мужчина без заминки нажал кнопку седьмого этажа. Правильную кнопку! Покосилась, но ничего не сказала. Меня до сих пор не отпускала поездка, так что вступать в полемику о том, о чём не имею представления, я не имела ни малейшего желания. Но осуждать мне никто не запрещал. И не запретит! И вообще! Он оправдывается — а значит, чувствует вину. И оправдывается, умудряясь при этом не видеть выражения моего лица, но доподлинно зная мою реакцию! Как? Как он это делает?! Кнопки, двери, мотоцикл — невозможно знать, где и что находится, не видя этого! Я вновь начала раздражаться, при этом понимая, что слишком труслива для того, чтобы выйти на открытый конфликт и обвинить спутника во лжи, неуважении и грязных махинациях. Ведь можно было согласиться на такси и не позорить меня перед случайными свидетелями. Можно было отделаться двумя-тремя вежливыми фразами и не гипнотизировать старушку. Можно было… Можно! Но ему, видите ли, виднее.

— Ольга Андреевна, — двери лифта распахнулись, выпуская нас на небольшую площадку перед квартирами, когда Самаэль вновь заговорил. — Мне больше трех тысяч лет. Поверьте, я знаю, что делаю.

— Зачем вы мне это говорите? — я старалась говорить ровно, но всё равно не смогла скрыть осуждение.

— Затем, чтобы вы успокоились и прекратили полыхать негодованием, — на губах спутника заиграла неприязненная усмешка. — Я вижу, но в ином спектре, недоступном человеческому глазу. И поверьте, ваши эмоции на эту секунду — не самое привлекательное зрелище. Рекомендую принять ванну.

Рекомендует он! Фыркнув, вынула из сумки ключи и, открыв дверь, не сдержалась — крикнула с порога.

— Мам, я пришла! Со мной коллега. Я в ванну, а вы знакомьтесь!

И, скинув обувь, сбежала в душ. Будь что будет! И даже если он загипнотизирует и её, то я просто не хочу на это смотреть — противно. И ещё противнее осознавать, что я бессильна сделать что-либо против. Какая же я трусиха… С некоторым ожесточением намыливая тело, я заставляла себя не думать о том, что сейчас может происходить за дверью. Я очень любила свою маму. Иногда очень хотела съехать, уставая от её порой чересчур навязчивой опеки, порой показывала характер, который по словам мамы достался мне от отца, как и блеклая внешность, но всегда понимала, что ближе мамы для меня никого нет. Отца я не видела. Никогда. Когда была маленькой, часто спрашивала, где папа, в ответ получая "в командировке", но уже лет в десять узнала правду, которая звучало не слишком приятно. Не сложилось. Два таких простых, но вместе с этим сложных слова. Их смысл я поняла ещё позднее, когда сама вошла в возраст, в котором начинают интересоваться противоположным полом. И это отвратительное "не сложилось" начало преследовать и меня… У мамы хотя бы я "сложилась", а у меня даже гипотетической надежды на ребенка не было. И не сказать, что я его так уж сильно хотела, но порой накатывало, и я задумывалась — а что дальше? Мне двадцать четыре, я живу с мамой, у меня нет ни работы, ни парня, ни особых перспектив. Наверняка всё то же самое будет и в тридцать, и в тридцать пять, и в сорок… А что будет в пятьдесят, когда мамы не станет? Заведу кошку?