Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
Женщины безумно красивы, когда поют, танцуют, играют на музыкальных инструментах или рисуют — некогда мне нравилось наблюдать, как рисовала Любаня. И даже тюремные босховские рожи разглаживались, становились мягче и человечнее тогда, когда зэки, сопереживая, смотрели по телевизору фильм, читали, играли в шахматы или даже забивали в живом азарте козла. Любая мыслительная деятельность или эстетическое переживание возвращали в человечество самых законченных уродов — пусть всего на краткий миг. Страдание обращало их снова в злобных тварей.
После тюрьмы невозможно любить людей. Шаламов был прав, когда писал о «чрезвычайной хрупкости человеческой культуры, цивилизации» и о том, что человек мог превратиться в зверя за три недели. И не потому, что в тюрьме видишь, на какие зверства способны люди. Самое страшное — когда понимаешь, на что способен в страдании сам. Неожиданно во дворике появилась еще одна фигура — незнакомая женщина в белом халате поверх формы МВД. По ходу Егорыч толкнул меня локтем в бок:
— Это Одуванчик.
Ласковое прозвище женщине не шло, хотя происхождение его было очевидным: ее голова, кудрявая и насквозь выбеленная перекисью, действительно, напоминала головку перезрелого цветка.
В СПБ Одуванчик уже давно не работала, она служила врачом в СИЗО. Во дворике она появилась по каким-то своим делам, которые обсуждала с тюремным прапорщиком. И все же цепким взглядом профессионально окинула «контингент». Я же пристально вглядывался в нее — и ничего особенного не видел. Женщина была совершенно никакой, таких можно было встретить в любой очереди и на любой автобусной остановке. Круглое лицо, нелепая советская прическа, пухлая фигура, неуклюжая походка. Выделялась она разве что высокомерным видом, свойственным вахтершам и продавщицам пивных ларьков, — людям, выучившим, что они имеют право разрешать или запрещать другим пользоваться какими-то земными благами.
Одуванчик уже не вписывалась в теорию «банальности зла». Это было олицетворение откровенной и беспробудной пошлости, какая-то женская версия Шарикова — с ним она могла бы пить самогон, курить папиросы, ну, и, конечно, давить кошек.
Между тем в СПБ — и наверняка в СИЗО — она «давила» людей.
Это была Одуванчик, которая дежурила в СПБ в ночь, когда произошло санкционированное убийство зэка. Он был одним из двоих заключенных, которых в 1972 году перевели сюда из Алма-Атинской СПБ за попытку побега. Побег закончился вдвойне неудачно. Мало того, что всех беглецов выловили еще на территории СПБ, они еще умудрились засунуть кляп в рот медсестре отделения так, что та задохнулась.
В 1975 году по их душу в Благовещенск приехал какой-то чин из Алма-Аты — говорили, что это был начальник отделения СПБ, хотя точно никому не было известно. Он вызвал на беседу обоих зэков, уехал — после чего одного из беглецов начали прессовать. Несколько дней он пробыл в строгой камере на вязках, его кололи аминазином и сульфозином, а потом вечером койку с телом выставили в коридор.
Ночная смена санитаров поставила койку боком, чтобы было легче бить, — и всю ночь ногами били. Под утро явилась Одуванчик, пощупала пульс и рассердилась:
— Ребята, да вы что? Скоро смену сдавать — а он еще живой…
Подуставшие санитары снова принялись за дело, и к пересменке зэк уже был мертв.
Что стало с другими беглецами, никто не знает, известна лишь судьба одного из них — Николая Баранова, политзаключенного. Он остался жив — проведя следующие шестнадцать лет по разным СПБ. Все это время получал высокие дозы нейролептиков. Они разрушили здоровье Баранова — из-за нарушения обмена веществ он стал весить почти 140 килограммов — и превратили его, действительно, в сумасшедшего. При Горбачеве Баранову, наконец, удалось освободиться и даже уехать в Англию — но кошмары не оставляли его и там. Кажется, он умер в психиатрической клинике.
— Тебя самого, мудилу, в понедельник похоронят! — заорал Брежнев. Он вскочил с корточек и нагло в самом центре дворика взялся раскуривать бычок. Вера-шпионка тут же отправила Брежнева в отделение, минут через пять она свернула и прогулку.
В отделении мы неожиданно оказались снова в девятом ноября. Все вернулось на круги своя. Как обычно, во второй половине дня в отделении не было врачей. Павел Иванович где-то по пути тихо растворился. Собиравшаяся домой Валентина в процедурке пыталась утихомирить Брежнева. Тот, похоже, совсем слетел с катушек и голосом обиженного ребенка громко сипел: