Тополя нашей юности [Рассказы и повести]

— Пока не нужно, — запротестовал Петрусь. — Сказали — присмотреться. А дальше увидим.

На Петруся возлагалось больше, чем на меня. Он командовал, он должен был доставлять сведения Иванюку, встречаться с партизанами. Я у него ничего больше не спрашивал.

Две недели, которые нам с Петрусем пришлось быть партизанскими разведчиками, пролетели в каком-то полусне. Мы несли на себе бремя тайны и избегали встреч даже с Гришей Паяльником. Целые дни мы таскались по местечку, выуживая секреты немцев. Правда, особых секретов выведать не удалось. Мы могли сообщить партизанам только то, о чем знало все местечко. И эти вести были большей частью печальные. Фашисты расстреляли семью лесничего будто бы за связь с партизанами. Убили его самого, жену и двоих детей. Гебитскомиссар грозился поступить так с каждой семьей, которая будет выявлена как партизанская. Фашисты организовали полицию. Туда подался всякий сброд, и с вечера полицаи ходят по местечку, патрулируют…

Недостаток чисто военных сведений мы компенсировали подробным описанием разных мерзостей, творимых фашистами и их прислужниками. В своих сводках мы не жалели едких слов, чтобы заклеймить врага.

Два раза Петрусь ходил на связь с «Иваном в кубе». С последней встречи вернулся хмурый и мрачный. Вести были нерадостные. Партизанский отряд собирался перебраться на зиму в другой район. О причине Иванюк не сказал Петрусю ничего. Но мы догадались сами. По местечку уже ходили упорные слухи о том, что в лесу недавно был с немцами тяжелый бой, который для партизан окончился не очень удачно. Фашисты убили много наших.

Именно после этих известий все закружилось, как в шальном танце. Петрусь ходил сам не свой. Им овладело унылое, мрачное настроение. Он нервничал, злился без причины, с ним невозможно было разговаривать. В тот памятный вечер, выйдя от меня, он попал на улице в руки полицейского патруля…

Если бы Петрусь лучше владел собой, возможно, все и обошлось бы. Но он завел с полицаями спор, сказал им несколько не очень приятных слов, и его задержали.

На другой день Петруся били. Били шомполами. Об этом знало все местечко — на телеграфных столбах полицаи расклеили приказ, в котором хвалились своей экзекуцией.

Спустя два дня вечером Петрусь заявил мне и Грише, что идет к партизанам. Мать Петруся видела его неудержимую решимость и не стала возражать.

Петрусь пошел догонять наших партизан, которые перебирались в другой район. Его семья осталась в местечке. В тот первый военный год еще не было, должно быть, партизанских отрядов, в которые принимали с семьями.

С месяц семью Петруся Тимошенки не трогали. Фашисты, наверно, просто не знали, что Петрусь в лесу. Соседи шептались, бросали пугливые взгляды на мать Петруся, когда она выходила со двора, но до фашистов все это не дошло. Вечерами, остерегаясь чужого глаза, мы с Гришей время от времени заходили в Петрусеву хату. Мать, увидев нас, плакала. Мы ее успокаивали как могли. Алеша, которому было уже тринадцать лет, все понимал и держался мужественно. Янка и Стася не понимали ничего и хвалились, что скоро вернется с войны их отец и приедет Петрусь, он теперь у дядьки покупает хлеб. По-прежнему стояла в уголке между стеной и печкой плетеная люлька, в которой неподвижно лежала ясноглазая Степа, а на печи, свернувшись калачиком, спала Лида. Версию о том, что Петрусь пошел в соседний район к дядьке покупать хлеб, мы охотно поддерживали и по возможности распространяли сами. От Петруся вестей не было…