Искра войны [СИ litres]

Филипп молчал, глядя в сторону Йефасского замка, который был скрыт за далекими горбатыми холмами. Тихо кружил снег.

– Я старался доказать главе нашего совета, что они не видят того очевидного, которое как на ладони лежало перед ними долгими столетиями, – наконец, тихо сказал он. – В совете уже не первая пропажа старейшин. Ложь… Они купаются в ней, но до сих пор не осознают. Меня учили жить по чести, Рэй, и я хотел соответствовать желаниям своего отца, пусть и не родного. Однако оказалось, что честь ныне – монета дешевая. Одного я не понимаю – когда я упустил это мгновение обесценивания? Или я был слеп всегда, как и они?

– Так вас не услышали?

– Нет.

– Но почему так?

– Я в их глазах безумец, – помолчав, Филипп продолжил. – И они правы.

– Да в вас безумия, мой господин, не больше, чем во мне – молодости! – воскликнул сэр Рэй. И снова приложился к фляге. – В ваших годах невозможно быть безумным!

– Порой даже невинные и молодые души плутают в самих себе, а что уж говорить о нас; долгие годы даруют нам лишь опыт, но не мудрость. Наивно полагать, что годы дают разгадку ко всем вопросам – они скорее становятся проводниками в темные чертоги души, где мы плутаем в собственных заблуждениях. И чем старее эти пещеры, тем больше мы теряемся в них, не видя белого света.

Филипп снова умолк. Он вспомнил добросердечный, чистый взгляд Уильяма, омраченный ненавистью во время суда, и продолжил.

– Мы так стары, Рэй, что очень часто у нас перед глазами стоят воспоминания молодости, которые мы переносим на новые лица. А когда кто-то так остро напоминает уже мертвых, но дорогих нам, то прошлое встает перед нами непреодолимой стеной, зима нам начинает казаться летом, а ночь – днем. Наверное, это действительно так. Наверное, они правы. Это безумие. Ведь родные уже обращены в прах, а мы – еще здесь.

– И кто же кого вам напомнил? – спросил осторожно рыцарь.

– Некогда я был женат. Адерина подарила мне сына, которого я назвал в честь своего родного отца Теодда. Всякий рад увидеть, что сын превосходит его; так и моя душа радовалась, когда я видел, что мой сын – умнее, сильнее, достойнее меня. Я рос хилым, закостенелым, и с детства все видели во мне неумение обаять, крайнюю степень упрямства и несообразительности. Мой Теодд же всегда всех поражал живостью, что досталась ему от матери, сообразительностью и умением очаровать как друга, так и врага. Ему все давалось играючи – и управление, и военные обязанности, и беседы. И достоинств у него было даже больше положенного; не в пример мне. Все вокруг понимали – не будет лучшего графа Тастемара, чем мой Теодд, ни в какую эпоху.

Мы обговорили со старым графом, которому не терпелось упокоиться с миром, что я возьму его дар и дождусь обусловленного срока, пока мой сын не вырастит собственных детей и не достигнет хотя бы восьмидесяти лет. Так у нас заведено. Дар должен перенять зрелый муж, чтобы не терзаться телесными порывами похоти, ибо дар запоминает и запечатывает страсти. Право же, я был бы горд, стань он моим преемником…