Понаехали!

- Козелкович, - пояснил Соболев, который отходить, кажется, вовсе не собирался. А после вздохнул и сказал: - Не держи зла, Береслав. Ты парень славный и роду хорошего. И другим разом не желал бы я иного зятя, но… сам понимаешь.

- Понимаю.

- И не могу я допустить, чтоб дочь моя жила без благословения божьего да рожала детей проклятых.

- Понимаю, - шепотом повторил Радожский, глядя, как появляются из тумана тени домов и улочек.

Коней.

Людей.

- Я…

- Поберегись! – донесся громкий голос, и на берег вылетел конь вороной масти. Бухнули копыта, увязли в сыром песке. А конь гривою тряхнул, заржал громко, перекрывая голоса.

- От ведь…

Всадник, что сидел на конской широкой спине, был облачен в простую кольчугу, из-под которой выглядывали полы шелковой рубахи. Голову его прикрывал острый шлем.

Да из-под шлема выпали, зазмеились по спине золотые косы.

- Выпорю, - мрачно произнес Пересвет Родимович, правда, без особое уверенности.

- И за дело, - добавил Радожский, глядя, как крутится, приседая на зад, боевой жеребец. Как скалит белые зубы. Как… крутит головой всадник, высматривая кого-то.

- Иди, - ткнул кулаком ведьмак.

- Что?

- Иди к ней, пока время есть…

- Иди, - повторил Пересвет Родимович. – Отговорить… не выйдет. Мать её из… девки у них всегда воевали, и она от… пороть надо было больше.

- Надо, - как-то неуверенно отозвался Радожский.

И… ведьмак вновь пихнул, будто Береслав сам не способный понять, чего ему надобно и куда идти. А… конь остановился. И Горыня почуяла.

Обернулась.

Блеснули зеленью тревожной глаза. Руки стиснули поводья. И лицо побелело.

- Здравствуй, - только и сумел выдавить Береслав, вглядываясь в родно лицо, подмечая каждую черту его, и сердце заколотилось быстро-быстро.

Как всегда.

А руки вдруг вспотели. И вспомнилось, что сам он глядится… не воином. Одежа, пусть целая, но кафтан измят, а где-то и кровью измаран, и пахнет ею же. Лицо…

- Здравствуй, - тихо произнесла Горыня.

И огладила лук свой.

- Ты…

…ей во дворце бы царском остаться. Там стены толстые, оборонят. Правда, в стенах тех неспокойно, но государь знает, не попустит свершиться дурному.

- Подумала, что помощь не помешает, - и голову склонила, ожидая, что скажет.

А что сказать?

Ругаться?

Как-то оно… не к месту.

Велеть, чтоб обратно отправлялась?

Не послушает.

Вона, тонкие пальцы оглаживают лук, тетиву трогают, проверяя, добре ли натянута. Колчан стрелами полон. На поясе висит и меч дивный, изогнутый, и кнут, который степняки жалуют.

- Я ведь тоже силу имею, - сказала она, тихо-тихо выдохнув. Кто бы другой вовсе не услышал.

- Как ты тут вовсе…

- Да… случайно, - щеки запунцовели, показывая, что вовсе не была эта случайность случайною. – Услышала, как Гурцеев сыну… дочке… выговаривает, и поняла… мое место тут.

Конь топнул ногой.

А небо тоненько зазвенело. И этот звон заставил всех-то поглядеть наверх, туда, где солнце пробивалось сквозь темный дым. И свет его опускался на берег, окутывая, опутывая, заставляя дышать полной грудью. Будто бы…