Страшный Париж

Прошло больше трех недель, пока я собрался посетить Надежду Андреевну. В маленькой каморке было в этот летний день жарко, но я почувствовал, что рука Любы, которую я пожимал, непривычно холодна, и, взглянув на нее внимательнее, удивился происшедшей в ней перемене. Ее румяные щеки были бледны, как алебастр, глаза казались больше от синих теней возле них, круглое личико удлинилось, став тоньше и словно задумчивее. Но больше всего меня взволновало неуловимое — выражение в ее чертах… какая-то смесь апатии, затаенного страха и покорности, скрытые в глубине и лишь проблесками появившиеся на поверхности.

— Что это с вашей дочкой? — спросил я у Надежды Андреевны.

На лице у той мелькнуло беспокойства, но она быстро его подавила.

— Должно быть, растет слишком быстро. Говорят, малокровие и нервы. И правда: по ночам кричит, вскакивает или не может заснуть. А я, как нарочно, сплю как сурок, особенно когда наработаюсь. Что это тебе сегодня снилось, Любочка?

— Ужасно противное… Больше всего летучие мыши снятся, а иной раз черные кошки. Но знаешь, мама, сегодня мне это не снилось: я проснулась и увидела на подоконнике большого черного кота. И так напугалась, что бросила в него книгой, и сегодня утром побежала за ней во двор и нашла ее под нашим окном.

— Откуда бы это? В отеле как будто ни у кого такого нет… С крыши из другого дома, верно. Надо, пожалуй, закрывать окна на ночь, да ведь душно… А впрочем, чего же бояться кошек?

— Я не боюсь, только не пойму, откуда у меня на шее вот эта царапина? Третьего дня вечером не было, а утром видите, какая?

— Лучше закрывайте! — поддержал я, чувствуя, что бледнею. — Ну а вы что же, Любу послали к доктору?

— Как же, к Сарматову. Мы давно у него лечимся. И знаете — такой чудак! — что он прописал? Говорит, пусть непременно ест побольше чесноку. Уж я ее никак не могу заставить.

— Я не буду, мама! — закричала Люба. — Надо мною уже все девочки в школе смеются. Ни за что больше в рот не возьму…

Меня взяло раздумье. Насколько чеснок помогает от малокровия — я не очень хорошо знаю, но что он на Балканах и в Средней Европе считается лучшим средством для отогнания нечистой силы, это я помнил определенно. Рецепт доктора Сарматова показался мне при данных обстоятельствах весьма уместным…

— Вот что, Люба, — сказал я как мог убедительно, — докторов всегда надо слушаться. На следующей неделе я спрошу Надежду Андреевну, все ли вы выполняли, и если да, принесу вам коробку (самую большую, какая найдется в магазине) тех конфет, что вы больше всего любите.

— Pates d’amande, alors![10]

— Ладно.

Выходя от Надежды Андреевны, я задержался в темном коридоре, отломил кусочек извести там, где знал, она осыпалась, и начертил им на дверях моих друзей пентаграмму. По счастью, я хорошо помнил ее форму. Но окно? В нем-то, кажется, и опасность…