Византийский сатирический диалог

Так вот, я лежал один — недуг не позволял никому, за исключением моих страданий, зайти проведать меня, — вместо друзей и близких он послал мне галок и ворон, а вместо врачей — вестников смерти, воронов.[184] Никто, как я сказал, не пришел навестить меня, поскольку друзья, родные, а также и сами душегубители[185] лежали, по слову поэта, закутанные под пятью шкурами и тремя плащами, храпя и пуская ветры,[186] что делал и я в своей постели. Вещие птицы то пророчили мне смерть, то только каркали, готовясь, прежде чем я сам распрощаюсь с этой своей злосчастной жизнью, растерзать мое бедное, покрытое пятнами, совсем развинченное и утратившее силу тело. Так как галки и вороны произнесли свой приговор, а вороны — о, горе! — судили мне пресловутую тягостную, мучительную и страшную дорогу в аид, на следующий день, когда я спал, меня схватили не знаю как и кто, и не видел, нагим или в покрывале. Да не сочтет никто ложью мой рассказ о чудесах, пережитых в январе текущего седьмого индикта.[187] Буде же найдется невер (я думаю, многие сочтут мои слова пустыми россказнями), пусть бегом бежит в аид, и увидев, что обстоит не так, как я со всей точностью описываю, пусть обвинит меня во лжи перед Миносом, Эаком и Радамантом,[188] а они судят, как это положено, и вынесут свой приговор.

2. Значит, как я уже говорил, меня схватили глубокой ночью, когда все слуги в доме храпели (они ничего не подозревали о случившемся), и я очутился в огромной глубокой долине, населенной неисчислимым множеством мужчин не молодых, но еще и не старых, одного примерно возраста, только с отличающимися друг от друга лицами, ибо каждый имел непохожее на других лицо, подобно людям в той жизни. Все были наги, некоторые исполосованы рубцами и, как мне сдается, отмечены таким образом вследствие множества совершенных ими преступлений;[189] иные же не имели этих отметин, но не стояли отдельно, а были перемешаны с прочими. Немного пройдя медленным шагом по местности, в которую попал, я заметил человека, покрытого рубцами, с черномохнатым задом[190] и крупным ястребиным носом, коротко остриженного, но бородатого. Он выказал большое рвение узнать, что делается во дворце. Человек этот издали увидел, как я, прихрамывая, шел и, кажется, не заметно для всех отделился от толпы живущих в этой долине, чтобы расспросить, кто из его прежних знакомых еще подвизается при дворе и кто продолжает пользоваться честью и почетом. Он сгорал от честолюбия и зависти, мечтая только об одном — узнать поподробнее о жизни наверху. Это я заключаю по его лицу и словам, особенно же по раздражению и недоброжелательству, по расспросам и собственным его рассказам, наконец, по тому, что в моих рассказах вызывало его удивление.