Собственные записки. 1829–1834 [litres]

Перед отъездом моим открылось новое бедствие в Ахалцыхе: чумная зараза. Уже дня два, как начали иметь сомнение в сей болезни в госпитале, накануне же моего выезда болезнь сия показалась со всеми признаками оной над одним рядовым, которого я и сам ходил смотреть и который вскоре после того умер. Она показалась и на людях Херсонского полка, стоявших в предместье. Иные полагали, что чума сия была занесена привезенным мною раненым аджарцем, который умер; но вообще должно было заключить, что зараза была доставлена в Ахалцых аджарцами, у коих она редко прекращается, и сообщилась нашим при очищении домов обывательских и раздевании убитых или умерших, остававшихся в предместье при отступлении турок. Чума сия по отъезде моем усилилась в значительной степени; она продолжалась до половины лета и перевела много людей в Ахалцыхе из полков Херсонского гренадерского и пехотного Паскевича; причиною же распространения ее были как теснота, в коей войска сии жили в Ахалцыхе, так и беспорядок, существовавшей в Графском полку, к коему не прибывал назначенный в оный полковой командир Кошкарев.

21-го числа я выехал из Ахалцыха. Бебутов провожал меня до Куры, и нас конвоировали 30 человек первых разбойников, бежавших издавна из Борчалинской и других дистанций, что в границах наших. Люди сии известны молодечеством своим и убийствами. Ныне, получив прощение, они сделались нам покорными. Во всяком случае, стража сия не была весьма надежная, и мы, едучи с Бебутовым, шутили над неосторожностью нашей, вверяя себя таким образом сим известным разбойникам. Едучи дорогой, я вступал с ними в разговор и нашел между ними одного, который был истинно замечателен по своим похождениям (теперь не припомню имени его). Он был уроженец Борчалы или Казахской дистанции и давно тому назад был за разбой взят, наказан и отправлен в Сибирь, откуда бежал чрез Бухарию и Персию и, возвратившись в окрестности своей родины, не смел навестить оную, но поселился в соседстве Грузии у выбежавших единоплеменников своих, в турецких границах, откуда и продолжал делать разбои, ныне же провожал гонителей своих, нисколько не сомневаясь в нашем великодушии. Он был очень весел, рассказывал происшествия свои с разными шутками и украшал их бранными русскими словами, коим выучился, живучи в Сибири.

22-го числа я прибыл ночевать к мостовому укреплению. Со мною ехали Абрамович и Эспехо. Боржомское ущелье было во всей красе своей, и я любовался оным. Все было в цвету; между разнообразными деревьями, покрывавшими вершины и покатости гор, показывались на скалах остатки старинных замков и церквей; в иных местах были видны иссеченные в отвесных скалах на значительной высоте входы в пещеры живших тут некогда отшельников. С гор текли быстрые потоки чистых вод, пересекающие во многих местах путь мой, вливаясь в шумящую по камням во все протяжение ущелья Куру. В местах, где ущелье, несколько расширяясь, принимало вид долины, луга покрывались яркими цветами, пели птицы, цвели кусты душистых деревьев, растущих в сих очаровательных местах, некогда населенных, но ныне опустевших от беспокойства претерпеваемого жителями. И как не поселиться в местах столь красивых, столь пленительных по богатствам природы, в них заключающимся!