Магазин работает до наступления тьмы

Бабуля возилась у застекленного шкафа, одной рукой придерживая распахнутую дверцу, а другой деловито шаря на полке. Матильда молча ринулась к ней, по дороге ухватив со стола лампу с мраморным основанием. Ковер заглушал ее шаги, и Славик живо представил, как она без предупреждения обрушивает холодную тяжесть мрамора на прикрытый голубым платочком затылок, но тут бабуля обернулась, все так же улыбаясь и тряся головой. В сухом кулачке она сжимала склянку из темного стекла с плотно притертой пробкой.

Матильда побелела. Заживающие ранки проступили на ее лице четкой сетью трещинок, как на засохшей глине, и на мгновение она показалась Славику очень старой и очень больной. Всего на мгновение — потом прежняя, буйная Матильда замахнулась лампой:

— Положи на место!

Бабуля выставила перед собой склянку и захихикала. Матильда попятилась, бросив отчаянный взгляд на Славика. Бабуля неестественно ссутулилась и высоко подняла плечи, как будто пытаясь удержать в одном положении голову, которая тряслась все сильнее. Изо рта у нее торчало что-то розовое, и Славик вдруг с отвращением понял, что это съехавший зубной протез.

— Забери у нее, — не сводя глаз со склянки, громким шепотом попросила Матильда. — Забери!

Славик прекрасно помнил, что случилось в прошлый раз, когда Матильда просила его взять в руки некий сомнительный предмет. И неотвязное тиканье в голове опять набирало силу, словно ему в черепную коробку насыпали жестких трескучих кузнечиков…

Розовый протез выскользнул из растянутого в улыбке рта.

— Пожалуйста, — прошелестела Матильда и, мгновенно обмякнув, рухнула на ковер. Упавшая вместе с ней лампа гулко стукнулась о ножку стола.

***

За бабулю Славик ощущал определенную ответственность, плавно перетекающую в чувство вины, потому что это он лично впустил ее в магазин. Хотя что бабуля — он бы и самого черта сюда впустил, и даже отряд спецназа (этих и вовсе с радостью — главное, чтобы они потом не размякли, как все прочие, углядев среди магазинного барахла мамины бусы и папин подстаканник). Уж очень безумный получился день.

После того, как Ножкин, Виктор Павлович, убийца и кровосмеситель, бежал из магазина, они остались наедине с необъяснимым тиканьем часов, остановившихся сто лет назад. Сами часы Матильда унесла в кабинет Хозяина, аккуратно положила в круглый дамский чемоданчик, чемоданчик опустила в брезентовый саквояж «Туристъ» и защелкнула замки. Она, конечно, всегда делала вид, что наставления Хозяина влетают у нее в одно ухо и вылетают из другого — таково уж было ее амплуа подмастерья поневоле. Но Матильда прекрасно помнила, что в случае чувственных проявлений вещь надлежит класть в два чемодана.

Она задвинула саквояж под диван, выпрямилась и наконец осознала, что чувственное проявление никуда не делось. Тиканье отчетливо слышалось в тишине кабинета: оно пряталось за шкафами, эхом доносилось из-под стола, скребло барабанные перепонки и перекатывалось в голове.

Матильда была уверена, что все сделала по инструкции. А значит, либо эта вещь была еще более не в себе, чем казалось поначалу, либо какой-то другой предмет вздумал ее подразнить. Пересмешников в магазине хватало — чего стоила одна только кукла-неваляшка, которую держали в подсобке, чтобы не пугала посетителей своим бормотанием. Неваляшка была почти безобидная, и Хозяин не торопился от нее избавляться — кроме того, он знал, что с ней иногда играет Женечка.