Альфа и Омега [СИ]

Отец Горацио замолчал, выразительно посмотрев на нас, и я произнесла первой, посмотрев своему альфе в глаза:

— Я отпускаю тебя на волю, Йон.

— Я отпускаю тебя на волю, Хана, — повторил он, и я приготовилась к вспышке боли, что неизбежно должна была вгрызться в мою плоть. Но этого не произошло. Осыпаясь золотистой крошкой, наша связь разомкнулась, и ленточка начала расползаться в две разные стороны, полностью сойдя с ладони.

Вот оно что. Возможно, я и не хотела отпускать Йона, но все же готова была это сделать по собственной воле. Судя по всему, этого уже было достаточно.

Отец Горацио заговорил снова, и теперь я уже не могла отвести глаз от лица любимого мужчины. Я не чувствовала, что вместе с рисунком на моей коже исчезали и мои чувства. Нет, они совершенно не менялись, возможно даже наоборот — наливались кровью и соком, словно гордо осознавая и провозглашая самих себя. Это был мой выбор — с того самого утра, когда я увидела его на крыше Дома и когда он впервые спрятал меня под свою толстовку, чтобы защитить от моих внутренних демонов, я день за днем выбирала его. Разве могло в конце концов быть иначе?

— Я отпускаю тебя на волю, Йон, — снова произнесла я, когда священник замолк во второй раз.

— Я отпускаю тебя на волю, Хана, — эхом отозвался он, и наша ленточка стала еще короче, выгорая и рассыпаясь на глазах. Теперь ее длина составляла не больше пяти-шести сантиметров, и видеть ее такой короткой было непривычно. За те три недели, что она была частью моей жизни, я привыкла к ней ничуть не меньше, чем к Йону, Медвежонку или плотному запаху других омег, что постоянно окружал меня в Доме Бархатных Слез. И несмотря на кучу проблем, что она принесла, на боль и неудобства, что причиняла, я почти любила эту маленькую красную засранку. Ведь она доказала мне, что миром не правит хаос и случайности и что даже для самых инертных и заплутавших душ может найтись своя красная нить, по которой можно будет выйти к свету.

— Я отпускаю тебя на волю, любовь моя, — в третий и последний раз сказала я, ощущая, как в глазах кипят слезы, а грудь сжимает от тоски, беспричинного восторга и все разрастающегося чувства невосполнимой потери.

— Я отпускаю… — Йон вдруг замолк, глядя на меня, на мое раскрасневшееся лицо, выбившиеся из-под шапки волосы, золотым ореолом сверкающие в солнечном свете, ощущая мой запах, розово-винный, не стыдящийся себя, полный жизни и огня. Понимал ли он, что сам сделал меня такой? — Да пошло оно все, никуда я тебя не отпускаю, Хана.

— А? — ошарашенно переспросила я, вытаращившись на него во все глаза.

— Сука, как же больно, — наконец перестал себя сдерживать он и тяжело рухнул на колени, прижимая ладонь к горящему правому предплечью. — Я сейчас просто сдохну, святой отец.