Темные вершины [litres]

Вторая трудность относилась уже прямо к работе базилевса, или, правильнее сказать, к миссии как таковой. Надо было как можно натуральнее изображать покойного предтечу перед широкой публикой, особенно в телевизоре. Пластический грим лишь частично решал проблему, одной похожей физиономии мало было, чтобы сойти за базилевса. Следовало так же трогательно и неуклюже приподнимать плечо, так же насмешливо щуриться в ответ на неприятные вопросы и, наконец, остро шутить в особенной базилевсовой манере. Все это давалось непросто, и если шутку могли еще подсказать по наушнику в ухе, то махать рукой, щуриться и изображать стареющего, но вечно юного супермена приходилось уже самому.

Часами наследник высиживал перед экраном, просматривал видеозаписи, кадр за кадром изучал повадку потентата – среднюю между чутким тигром в зимней ночи и разухабистым алехой в тюремной камере. Он усваивал манеру почившего вождя не только говорить и двигаться, но и манеру мыслить, а значит, влиять на людей: запугивать их или, напротив, располагать к себе…

Но вот, наконец, предварительные муки кончились и перед привычно ликующими подданными явился новый базилевс – не экранный, из телевизора, а живой, теплый, натуральный.

Он стоял на дворцовой площади, прямо на трибуне, и людское море волновалось перед ним – тщательно отобранное, проверенное и совершенно безопасное, к тому же под заботливым присмотром снайперов. Базилевс не боялся покушений, не научился еще бояться, но порядок требовал: в любом собрании не меньше трети – офицеры службы хранителей. То есть все шло по старой испытанной формуле: где двое соберутся во имя мое, там и я с ними.

Но базилевс не думал в тот миг о формулах и догмах, лишь в восторге и упоении созерцал человеческое море.

– Соотечественники! – сказал он, и голос его, поддержанный электронными усилителями, прогремел как будто с самых небес. – Пришла пора подняться с колен!

Заклинание было беспроигрышным. Год за годом народ призывали подняться с колен – и люди принимали это с восторгом. Да, да, великий базилевс, подняться с колен, а как же иначе, давно пора, да славится наш потентат, гип-гип, ура! Потом крики понемногу стихали, апатия овладевала массами, и все еле таскали ноги вплоть до нового призыва…

– Поднялись с колен – и легли на бок, – рискованно шутил Хабанера, вызывая недовольство потентата, который, как ни крути, и сам был из народа, а потому не мог не верить словам верховной власти – то есть своим собственным.

Но прежде чем настал великий день и наследника выпустили перед народом, перед этим, говорю я, много дней и недель ему, словно кинозвезде, устраивали кинопробы, записывали речи и выступления. И втуне это не прошло – с каждым днем он становился все ужаснее, все ближе к сияющему образу всемогущего владыки: место кесаря, вопреки пословице, очень красило человека – красило, меняло, выворачивало наизнанку.