О скупости и связанных с ней вещах. Тема и вариации

Начало всякой этики, как уже сказано, – призыв к самоотречению, самоограничению, бережливости. По Фрейду, хотя это не последнее его слово об этике, этика накладывает ограничение на принцип удовольствия и находится на службе принципа реальности. Нашей жажде удовольствия она надевает узду и говорит: «Не укрощай мир согласно своему желанию, а укроти свое желание так, чтобы было возможно сосуществование в мире», – это этика самоотречения и жертвенности, которая напоследок ведет к тому самому злополучному недовольству в культуре. Здесь скупец представляет собой парадокс, возможно, парадигматический. Сперва он, безусловно, преданно принимает самоотречение и дисциплину, намного более преданно, страстно и убежденно, чем остальные. Но при следующем шаге отречение превращается в деспотизм, готовый без зазрения совести навязывать свое желание в качестве единственного закона. Все его связи с окружающими, в том числе и в первую очередь с самыми близкими, идут под знаком безоговорочного исполнения одного-единственного желания. Его самопожертвование перевешивает все остальные соображения. То, что начинается в виде отказа от всех удовольствий, из самоповреждения приобретает форму постоянного нанесения увечья миру, который мог бы воспротивиться этому желанию. Тирания мира над желанием оборачивается тиранией желания над миром. Субъект, который полностью подавил свои патологические наклонности во имя жажды абсолютного объекта, оказывается худшим из тиранов, не уступающим в своем желании. Возможно, речь идет о точке, где «абсолютно уступить своему желанию» приобретает форму противоположности и выражается в виде «не уступить в своем желании», той точке неразличения, в которой экономика желания раскрывает свою суть. Его природа, которая здесь проявляет себя, это не тот образ желания в виде бесконечной суеты, истерического вожделения, которое при каждом объекте выясняет, что он неподходящий; образ объекта, следовательно, выступает в виде лакановского «хорька» (le furet) и т. д. Напротив, здесь желание будто завороженное, фиксированное, скупец точно знает, чего хочет. Скупец – это существо определенности, не сомневающийся и не раздумывающий вроде обсессивного невротика, он не бросается от объекта к объекту как истерик. Если одна сторона желания показывает себя беспокойной, переходящей с объекта на объект, истерически неуверенной в том, чего же она на самом деле хочет (и обсессия представляет диалект истерии, утверждает Фрейд), то ее оборотная сторона, напротив, – сторона абсолютной фиксации, и поэтому она деспотическая, безжалостная, нещадная к себе и остальным, воровская (harpo) и убийственная. Это, видимо, и есть то второе лицо всякого желания, настолько противное, что мы не хотим смотреть на него вблизи. Это желание в чистой, развитой, до крайности отработанной форме, о чем удивительным образом свидетельствует уже сама этимология. Французское слово avare (англ. avaricious, avarice заимствовано из французского) происходит от латинского aveo, avere – очень хотеть, жаждать чего-то. Так же и немецкое Geiz, geizig происходит от индогерманского *gheidh — сильно желать. Другая нить представлена английским термином miser, который происходит от латинского miser, в значении «несчастный, убогий, обездоленный, в бедственном положении». Этот изначальный смысл сохранился вплоть до XVI века, когда слово получило актуальное значение, синонимичное к «скупой», с первым зафиксированным употреблением в 1560 году. Любопытно, что старое значение сохранилось в «несчастный», «несчастье», имея тот же первоисточник, так что тут произошло своеобразное и интригующее отклонение нищеты как таковой к этому особенно коварному образцовому виду нищеты[21]. Идея о том, что скупой представляет собой давний пример несчастья, любопытным образом подтверждается в «Логике Пор-Рояль» (1662), самом влиятельном учебном пособии по логике на заре Нового времени. Там мы можем найти типовой пример определенного рода силлогизмов: «Tout heureux est content; / Nul avare n’est content; / Donc nul avare n’est heureux» [La logique de Port-Royal 1878: 205]; «Всякий счастливый человек доволен. / Ни один скупой не доволен. / Следовательно, ни один скупой не счастлив» [Арно, Николь 1991: 213]. Типовые примеры различного рода силлогизмов всегда основаны на некой общепринятой истине, общепризнанном нейтральном знании – в логике все примеры должны быть нейтральными, как, скажем, «все люди смертны». И «ни один скупой не счастлив» поставлено на тот же уровень. По-английски даже лучше: all misers are miserable. Славянские же языки сохранили удачную связь скупости с оскоплением[22]. Другими словами, в скупости совпадают чистое желание и кастрация. Язык, насколько мы видим, здесь не скупился на указания.