Осторожно! Двери закрываются!

Первая любовь, чтоб её…

То ли самое прекрасное, что случалось со мной в этой нелепой жизни, то ли худшее наказание за сам факт моего дурацкого существования.

Всё, что точно знаю об этом чувстве, – оно до сих пор живо. Как бы ни крушил его, не выжигал, не травил, ничего ему не делается. Лишь полноценнее и значимее становится.

В этом неповторимом состоянии странным образом замуровался добрый парень Данислав. Забавный, в общем-то, пацан, в большинстве случаев нелепый, жутко неуверенный в себе и в жизни, в следствии чего плохо разделяющий первое и второе.

Двенадцать лет назад я был Даней. Стеснительный, но смешливый. Замкнутый, но сообразительный и в чем-то даже гениальный.

Хотя последнее – это мнение окружающих. Я же считал, считаю и, скорее всего, продолжу считать, что мне тупо повезло.

Сорвал своим рождением джекпот и слишком легко все получал в последующем. Учился, хватая на лету, без сложностей ловил абстрактные понятия математического мира, выстраивал сражения с реальностью, как шахматные партии. Глядел на людей вокруг тем же зрением, что и на фигуры посреди клетчатой доски.

Меня хвалили, отмечали наградами, выдвигали в первые ряды, а мне все казалось, что это обман.

Я недостоин такого внимания, не заслужил столь тёплых и громких оваций, и уже через минуту, буквально вот-вот, всех непременно накроет волна осознания моей никчемности, поддельности и бестолковости.

Так я выдержал школу и выдвинулся в университет. Чуть попривыкнув к всеобщему любованию, с золотой медалью наперевес я ворвался в студенческое братство с блеском победителя в глазах и мыслью, что все великое со мной уже приключилось.

Первые два учебных дня мне это с точностью до десятого знака после запятой и подтверждали, а дальше мое напичканное чужим восхвалением эго столкнулось с непреодолимым препятствием.

Не знаю, в силу чего эта девчонка пропустила начальные лекции, но она на них точно не присутствовала, а вот когда вошла в аудиторию, то я заметил её даже среди сотни взбудораженных первокуров.

Довольно высокая, с гипнотическими прозрачно-серыми глазами и пышной гривой волос цвета спелой ежевики.

Чертова blackberry приследовала меня с тех пор в самых разных вариантах, начиная от телефона до одеколона, чая, мыла, шампуня, вина, сиропов, марки зимнего костюма, английской керамической плитки в ванной и даже названия георгин, что высадила моя мать как-то летом. И если сначала я зубами держался за любое упоминание о ягоде, оставляя для себя хотя бы такое напоминание о ежевичной девочке, потом жёстко прессовал каждое её проявление в своей жизни, а последние три года просто смирился и продолжал бессильно наблюдать присутствие этого оттенка в себе.

Когда я не выдержал давления чувства вины и решился перерезать запястья, то первое, чему удивился, это неистраченному в страданиях умению различать боль, второму – моя кровь не цвета ежевики, а уже думал, что весь пропитался ей.

– Ты здесь? – я, наконец, спрятал себя в груде тел, пусть эти самые тела и не были довольны моим вызывающим поведением.