Опасный менуэт [Вторая, расширенная версия романа]

ПРОЛОГ,

или

Однажды вечером в Париже

Была весна 1788 года. Париж благоухал белыми каштанами. В салоне звучала музыка. Его хозяйка Виже-Лебрен устраивала сегодня музыкальный вечер. Слаженно звучали клавесин, пузатая лютня, новомодная гитара, напоминающая маленькое корытце, и, конечно, царица музыки — скрипка.

Очаровательная хозяйка расположилась у камина, вытянув ножки в модных башмачках со шнуровкой и каблучками рюмочкой. Она перестала занимать беседой сегодняшних визитеров, решила передохнуть и в задумчивости глядела на завораживающие язычки пламени.

Мужчины перешли к изящному столику, сели в белоголубые кресла и, как всегда, заговорили на политические темы. Сегодня они заспорили о том, кто внес более существенный вклад в историю.

Как принято, не обошли вниманием, естественно, Вольтера.

— Вольтер уповает на здравый смысл, на разум, он сторонник английского образа жизни, — настаивал на своем белокурый Морис.

— Не говорите мне о Вольтере! Он считает англичан более нравственной нацией, чем мы, французы! Это возмутительно! — спорил с ним Андре.

— Да? А не кажется ли вам, что он в чем-то прав? В Англии исстари царит свободное предпринимательство, а у нас царит абсолютная монархия. А кто в силе? Вы прекрасно знаете, в силе те, кто осведомлен, когда сегодня завтракал король, когда легла спать королева… Для государства, это очевидно, полезнее те люди, которые способны обогащать страну.

— Торговцы? Но они себя обогащают, а не страну!

— Месье! Это уже похоже на философию, — перебил их третий собеседник, — а тот же Вольтер остроумно заметил: если вы не умеете работать, то станьте философом! К чему нам философия, людям искусства, да еще дискуссия в присутствии милейшей Элизабет? Хорошо, что она нас не слышит.

Звучала увертюра к опере Глюка "Ифигения". Поблескивала позолоченная мебель, мягко светился бело-голубой бархат занавесей, на стенах висели картины итальянских живописцев, которым поклонялась Виже-Лебрен. Салон отвечал всем требованиям стиля, который потомки назовут рококо. А возле бархатной шторы, почти невидимый, стоял молодой человек, то и дело бросавший взгляды на хозяйку дома. До него доносились настораживающие его разговоры, отдельные фразы. Одна из них запомнилась навсегда: