Плотогоны

Сейчас он встанет и сразу же пойдет к ней. И расскажет обо всем: про дочку, которая очень легко обойдется без него, про Надю — и Галя поймет его, не сможет не понять.

А потом он все объяснит Наде. Тут не обойтись без слез, без криков, потому что Надя воспримет все это как трагедию, хотя никакой трагедии тут нет. Одним словом, нужно что-то делать, чтоб раз и навсегда изменить к лучшему свою жизнь.

Он быстро собрался, выпил холодной заварки из чайника — есть не хотелось — и пошел к трамвайной остановке.

Утренний туман рассеялся, и в блекло-синем зимнем небе сияло белое солнце. Белыми были крыши домов, улицы, деревья. Искристая, ослепительная белизна резала глаза, заставляла щуриться…

Какой-то темный комок подкатился к нему, прижался к ногам. Раскрасневшийся Вадик поднял к Прокоповичу лицо. Он смеялся, радовался тому, что так внезапно налетел на дяденьку, может, даже напугал его.

— Вадик? — удивился Прокопович. — Кто тебя выпустил во двор? Ты ж еще больной.

— А вот и не больной, — запрыгал на одной ноге Вадик. — Мама сказала, что уже не больной.

— А где сейчас мама?

— Она дома, обед варит. А я вот на саночках катаюсь. Мне их папка купил…

— Папка, говоришь? — какая-то ревность шевельнулась в сердце Прокоповича, и он, непонятно зачем, спросил: — Ну, а скоро ли приедет твой папка?

Вадик не ответил, несколько раз постучал пяткой валенка по снегу, выбил там ямку, потом серьезно посмотрел на Прокоповича.

— Хотите, я что-то вам скажу?

— Конечно, хочу, Вадик.

— Это мне Петька сказал, помните, тот, что видел кино про чертей, хотя все он врал…

— И что же сказал этот Петька?

— Что мой папа никогда не приедет, что он умер…

Прокопович даже растерялся. Он не знал, что сказать Вадику. Может, оно и хорошо, что мальчик сам заговорил об этом, но как же… как же Галя?

— А… ты говорил об этом маме? — спросил наконец Прокопович.

— Не-а, — покрутил головой Вадик.

— Почему?

— А Петька мне только сегодня сказал… Но так я ему и поверю.

Вадик ждал, что скажет Прокопович, смотрел на него с детской доверчивостью и, как показалось Прокоповичу, с надеждой на то, что вот сейчас этот дяденька, который очень нравится Вадику, посмеется над словами обманщика Петьки, посоветует не верить ему.

— Конечно, Вадик, конечно, — ставшим внезапно хриплым голосом пробормотал Прокопович и погладил мальчика по холодной щеке.

От волнения у него как-то ослабли, начали мелко дрожать руки, стало трудно дышать, словно сжало обручем грудь. Прокопович чувствовал, что сердце постепенно захлестывается волной обиды и сожаления. Обиды из-за того, что этот вот мальчишка, которого он, Прокопович, хотел назвать своим сыном, ждет и долго еще будет ждать мертвого отца.