Чем рыжие не шутят

Их волосы топорщатся в разные стороны. Закатное солнце делает рыжий цвет ярким, как пламя. Таким обжигающе притягательным, что хочется коснуться рукой, но боишься обжечься. А в мальчишеских, веснушчатых лицах – жажда жизни. Будто весь мир создан для них одних.

Руки братьев закинуты друг другу на плечи. Они – почти отражения друг друга. Если бы не эти ссадины на коленках.

За их спинами – множество удаляющихся в разные стороны пыльных дорог. Они размытые. Будто вне фокуса.

Я смотрю на подпись к картине: «На двоих».

На моих ресницах неожиданно дрожат слезы, и я смаргиваю их. А затем опять улыбаюсь. Боже, его картины сводят с ума, верно? В этом секрет?

Я остро понимаю, что работы Александра Зорина – другой уровень. Он оставил всех далеко позади, за своей спиной.

Ощущение, что художник нашел то самое слово «искусство», такое привычное нам, затертое до дыр чужими карандашами и кистями, смятое руками, покалеченное мнениями и взглядами… Подобрал его с пыльного асфальта, и расширил пределы. Вышел за рамки. Нет, стер эти рамки напрочь. Снес границы своим талантом.

Оставил только оголенные эмоции – как неизолированные провода. Возьмись голыми руками – смерть. Но ты тянешься и хватаешь, чтобы испытать этот удар током по нервам и сердцу.

Я смахиваю еще пару слезинок и кидаю еще один взгляд на близнецов, когда решаюсь пройти дальше.

Центральная картина выставки.

Я думала, что меня уже не удивить. Но как же я ошибалась… С холста на меня смотрела… Я. Та самая картина, которую он так упорно прятал от меня. И пусть я ожидала увидеть ее в ряде других, но… Она была невероятна.

Особенная.

Мое лицо на портрете смотрело прямо, открыто. Кожа будто сияла изнутри, а свет на нее падал солнечными зайчиками на лоб, скулу… Пухлые губы будто дрожали. Нет, они действительно замерли в нерешительности, и грозились вот-вот разразиться в смехе. Таком же искреннем, который искрил в глазах этой фантастической брюнетки с иссиня-черными волосами. Короткими, местами всклокоченными, обнажающими изящную шею.

На фоне черных прядей выделяется цветок ромашки, заправленный за ухо. Моя рука на портрете тянется к нему, но замирает в паре миллиметров, не успев коснуться нежных лепестков. Таких красивых, прозрачных, будто цветок сорван с ближайшего поля и вставлен в картину.

  ???Я скольжу взглядом по тонким пальцам и вспоминаю те прекрасные моменты, когда художник брал мои руки в свои. Он мог подолгу рассматривать линии пальцев, прерываясь лишь на то, чтобы покрыть костяшки короткими поцелуями.

Подойдя ближе, чувствуя бешеное биение сердца и дрожь в пальцах. Я поняла, что имели в виду те две девушки.

Он никогда не рисует пейзажи. Но он нарисовал.

В моих широко и даже наивно распахнутых глазах был… Лес. Самый настоящий лес. Прорисованный так гармонично, будто моя радужка действительно воплощает в себе природу. Тени зелёных ветвей, таинственных и притягательных. Незаметные, если стоять хотя бы в паре шагов от полотна, но такие чёткие вблизи.