Отец Иоанн (Крестьянкин)

— Батюшка, что такое перестройка?

— Перестройка? Перепалка-перестрелка.

— Батюшка, благословите нас с мамой переехать в Эстонию. Мы в Тапу хороший обмен нашли.

— Как в Эстонию? Вы что, за границей хотите жить?

Слушаю и недоумеваю: ну, какая же Эстония заграница? А перестройка — это... Это же время митингов, восторга и опьянения свободой. Но каким же горьким было похмелье, когда обнищала и распалась великая держава. Эстония стала заграницей». Кстати, о том, что Эстония вскоре станет независимой, о. Иоанн говорил в 1988 году неоднократно. Так, когда открывали подворье Пюхтицкого монастыря в Ленинграде, он высказывал желание, чтобы дело делалось побыстрее: «Скоро Эстония отколется, так в России у монастыря хотя бы уголок будет»...

Происходящее в целом в стране о. Иоанн оценивал по-разному, учитывая и минусы, и плюсы. Насельнику Оптиной пустыни иеромонаху Мелхиседеку (Артюхину), посетовавшему на дух пессимизма и смуты в людских умах, он ответил так:

— У нас в настоящее время такая обстановка в церковной жизни, которой не было никогда за всё время существования Русской Православной Церкви. Такая свобода в Церкви, сам только отдавайся Богу. Ни при Священном Синоде, ни после него не было ещё такой обстановки. Открываются семинарии, академии, издаётся столько духовной литературы. Можно сказать, купаемся в благодати.

— А многие говорят, что Москва стала каким-то Вавилоном, — возразил иеромонах.

— Ну какой же это Вавилон! Москву издавна называли сорок сороков, и сейчас, когда в Москве столько храмов, столько открытых монастырей, столько святынь, мощей и чудотворных икон, разве можно Москву с её святынями назвать вторым Вавилоном? Нет, по духу, можно сказать, это второй Иерусалим.

Для неуверенного в себе и других брата о. Иоанн нашёл точные, придавшие ему бодрости слова, чётко разграничив, как в юности, Москву земную и Москву небесную. Но, видя все положительные стороны времени, в то же время он скорбел о духовной пустыне, по которой скиталось множество народу. «70 лет плена не могли не наложить отпечатка на людей, — писал он. — Плен-то миновал, да новая беда на пороге — свобода и вседозволенность всякому злу». Одной из своих корреспонденток, делившихся с ним печалью, он отвечал: «Ая бы поведал тебе ещё больше известий о “новшествах” современной церковной и гражданской жизни. И знаю я это не из мутных потоков средств массовой информации, а из первоисточников — изболевших, исстрадавшихся сердец. Какие кресты несут люди, на какой невообразимый Крест взошла Россия! А жить надо, и живым в гроб не ляжешь, и с Богом не поспоришь и Ему не предъявишь обвинительный акт в попущении на земле беззаконий, беспредела». А другой женщине советовал в письме: «Жизнь сейчас трудная, шквал устрашающей информации расшатывает и без того хрупкое равновесие. Чтобы на эти от врага возбуждаемые бури мы не реагировали так болезненно, надо твёрдо верить, что миром правит только Бог, и стараться, елико возможно, жить по заповедям Божиим». «Храмы открываются, а души закрываются; и кто откроет их?» — на этот печальный вопрос, заданный батюшкой в 1988-м, ответа не было даже у него — прозорливца...