Пыль и пепел

Видал я и призраков, и трупы. Переправлял души на другую сторону света, путешествовал между мирами. В моем подвале лежали деньги, полученные мною от мертвецов. Тем не менее, мне удалось довести себя до состояния, в котором я дрожал словно осина в собственной ванной, увидев отражение в стекле. По причине кошмарного сна и грозы. И четвертого часа перед утром.

Паршивого волчьего часа, когда человеческий разум беззащитен, словно у пятилетнего ребенка. Четыре утра. Время, когда бьют прикладами в двери. Время наемных убийц, тайной полиции и упырей.

Я успокоился и отправился назад в спальню.

И тут, в проблеске очередной молнии, я увидел ладонь.

Отпечаток ладони на оконном стекле.

Постепенно исчезающее пятно инея в форме ладони с растопыренными пальцами, отпечатавшееся на стекле снаружи.

Отпечаток полностью исчез в течение пяти секунд, тех секунд, которые я посчитал.

Остались лишь темнота, дождь и гроза.

И человек, стоящий в темной собственной ванной, с ногами, превращенными в бетонную отливку.

Телефон зазвонил снова, лишь только я закрыл глаза.

Бывают такие дни.

Я раскрыл веки, которые показались мне частично парализованными и присыпанными песком. Оказалось, что за окном уже серо, гроза превратилась в безнадежную морось. Я глянул на часы. Четверть седьмого.

- День добрый, надеюсь, я вас не разбудил? – Человек со скрипучим голосом старца говорил тоном, дающим понять, что пробуждение кого-либо приличного в подобную пору просто невозможно. – Это отец Лисецкий. Я звоню по делу брата Михала.

У Михала брата не было. Он сам был братом. Мой покойный приятель был членом ордена. Иезуитом. Вот только, что вот уже пару недель никаких дел у него уже не было.

- А разве святому отцу не нужно быть на заутрене? – спросил я, пытаясь, чтобы мой голос не звучал излишне едко.

- Заутреня в четыре утра, - пояснил тот, слегка удивленный.

- В четыре… Позабыл.

Я уже начал припоминать его. Худой старичок в сером свитере, с улыбчивыми глазами, торчащим адамовым яблоком и слегка ястребиными чертами лица. Приор, словно с картинки.

- Не могли бы вы сегодня приехать к нам?

- В монастырь?

Глупый вопрос, иезуиты не располагали сеть пивных или же ночных клубов.

- Брат Михал оставил кое-что для вас.

- Что?

Михал умер неожиданно. Весьма внезапно. Так что, скорее всего, ожидать этого не мог.

- Я прошу вас приехать. В семь?

- В восемь, - решительно ответил я.

Я не начинаю дня с молитв и постов. И не бичую себя на завтрак. Я совершенно светский тип. И мне нужна зубная щетка, бутерброды, горячая вода, сигарета и чашечка кофе.

Едучи в Брушницу, где стоял монастырь, в котором проживал мой покойный приятель, страха я уже не испытывал. Ночной кошмар развеялся. Остались только лишь сонливость и печаль. Переходные времена года не действуют на меня наилучшим образом. И вообще, ни на кого, такого как я. Безумие любит возвращаться осенью или в преддверии весны. Оно любит пониженное давление, туман, свинцовое, закрытое тучами небо. Просыпаешься утром и имеешь в распоряжении или неопределенный страх, или печаль. И иногда, и то, и другое. Мне хотелось бы проснуться в прекрасном настрое, улыбающимся или, по крайней мере, безразличным, но единственное, на что я могу рассчитывать, это выбор между тревогой и отчаянием, а еще надеждой на то, что не сойду с ума окончательно.