Шургельцы
- Автор: Ухли Владимир Васильевич
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- Переводчик: Сарра Семёновна Щукина
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «Шургельцы». Краткое содержание книги:
Действие романа охватывает 1952—1953 годы.
Автор рассказывает о колхозе «Знамя коммунизма». Туда возвращается из армии молодой парень Ванюш Ерусланов. Его назначают заведующим фермой, но работать ему мешают председатель колхоза Шихранов и его компания. После XX съезда партии Шихранова устраняют от руководства и председателем становится парторг Салмин. Он и Ерусланов при поддержке колхозников устраняют многие недостатки, добиваются улучшения работы колхоза. Вскоре Ванюша Ерусланова избирают председателем.
Автор рисует выразительную картину жизни колхоза, его движения от бесхозяйственности к нормальной, полнокровной работе, создает интересные и яркие человеческие характеры.
Собрание затянулось. Желавших высказаться оказалось слишком много. Животноводы и конюхи забеспокоились, — пора было кормить скот. Решили собраться через день. Расходились долго и шумно…
Ванюш никак не мог заснуть.
— Сынок, завтра будешь думать, а сейчас спи. — Спани пощупала лоб сына. — Ванюш, — сказала она, испугавшись, — твоя голова как огонь, очень горячая. — Она намочила полотенце холодной водой. — Давай-ка положим на лоб, может, полегчает… Вчера еще заметила, красный был, как уголек в подтопке. Целыми днями ничего не ел, так ходил… — вздыхала Спани. — Пойду позову фельдшера.
— Не надо, мама, ночью не беспокой людей.
Ванюш дышал с трудом. Мать убавила свет в лампе, посмотрела в окно. На улице занималась заря.
— Слава богу, светает.
— Что?
— Говорю, светает.
— А-а, — с трудом протянул Ванюш, тихонько спросил: — У кого-то ребенок плачет, мама?
Спани сидела у постели Ванюша.
— Молодые петухи поют, а мне послышалось — ребенок плачет, — слабо улыбнулся он.
— Это от головной боли у тебя в ушах звенит…
Ванюшу становилось все хуже, стал бредить, вскочил с постели:
— Ягур, Маркел, девушки, горит! Сухви, Сухви! Мама, Сухви, спасите! — кричал он, порываясь бежать.
— Сынок, о боже, что делать! — Спани заставила сына прилечь. — Бредить ведь стал, дитя мое.
Она прижала сырое холодное полотенце к его горячему лбу. Ванюш немного успокоился.
— Эх, сынок, разреши за фельдшером сходить.
Сын молчал. Не мог ответить.
ПОСЛЕ СОБРАНИЯ
На другой день, чуть свет, председатель колхоза пришел в правление.
— До девяти часов ко мне никого не пускай, — проходя в свой кабинет, сказал сторожу Шихранов. Он снял плащ, сел, взял ручку, повертел, швырнул ее на стол.
«Перед государством мы чисты, а это для них что? Ничто. В колхозе кто больше сил клал? Салмин или же я? Мою работу топчут ногами. Нет, не выйдет!» Вскочил, подошел к висящему на стене зеркалу, посмотрел на себя. Вокруг глаз были морщины. Одна щека показалась ему опухшей, обвисшей. «Думал, выполню план — отдохну. Да какой тут отдых, тут готовы из тебя кишки повыдернуть. Критика с низов! В колхозе сколько человек. Если все будут с низов критиковать, никаких верхов не хватит!»
Ему стало жарко. Снял пиджак, сел за стол и, наконец, стал писать: «Иван Гаврилыч, привет!» Подумал немного. «У нас в Шургелах обстановка все осложняется…» Остановился, снял очки, вздохнул. Написанные его рукой буквы показались ему неровными, корявыми.
Постучали в дверь. Вошел Салмин, поздоровался, сказал, что заболел Ванюш, надо отвезти его в больницу на тарантасе. Дорога жесткая, в телеге растрясет.
— Нету тарантаса, Трофимов на нем едет. Ничего, не умрет и на телеге, — сухо ответил Шихранов.
Он сидел, подперев припухшую щеку, глядел на Салмина искоса. Салмин ждал. Шихранов сказал осторожно:
— Не надо бы такой «критики». — Он встал из-за стола, прошелся по комнате. — В этом колхозе часто менялись председатели, больно здесь языки длинные. В колхозе Ленина один и тот же который год работает. Думаешь, он без недостатков, святой?
— Он не святой, меньше всего в нем святости, просто людей слушает, не обижается. Кстати, почему, думаешь, мы в этом году справились с хлебосдачей?
— Мы, руководители, чувствовали ответственность… — приосанился Шихранов.
— Ну, пошел, — махнул рукой Салмин. — Люди лучше работали. Хочется из провала вылезти. Война-то кончилась, стыдно ведь. Да и пора по-людски пожить. Хлеб, ясно, нужен, он основа, но пора и о животноводстве хлопотать. От молока и мяса никто не откажется, а кто их даст? Пока еще на одной чистой сознательности едем. А если бы материально заинтересовать? А то один в три дуги гнется, работает, другой и минимума не выполняет. А третьих мы сами раздуваем, как воздушные шары. Надо героев — и делаем. Это как в институтах благородных девиц, читал я, «любимки» были, им все давали и все грехи прощали.
— А по-твоему, им не помогать?
— Я не говорю — не помогать, помогать надо. Но нельзя забывать о других. Основная наша сила — это рядовые колхозники, а не два-три человека. Это они вырастили урожай, они его собрали, они план выполнили.
— Ишь ты, — ощетинился Шихранов, — рядовые! Если бы масса решала, зачем руководители? А то затвердили — животноводство! Хлебозаготовка — первая заповедь! Помни ее. Ты тоже, товарищ парторг, говори, да не заговаривайся, генеральную линию не ломай. Мы сами с усами. — Лицо его стало жестким, угрожающим.