Победоносцев. Русский Торквемада

Лозунг разделения Церкви и государства, получавший во второй половине XIX века всё большую популярность на Западе, казался Победоносцеву нежизнеспособным, поскольку не учитывал абсолютной, всеохватной природы религиозных начал. «Церковь не может отказаться от своего влияния на жизнь гражданскую и общественную, — писал Победоносцев в статье, основанной на материалах еще одного западного автора, патера Гиацинта Луазона. — Чем она деятельнее, чем более ощущает в себе внутренней, действенной силы, тем менее возможно для нее равнодушное отношение к государству». Сам по себе принцип разделения светского и религиозного начал казался консерватору еще одним, наряду с политической демократией, примером логической абстракции, которая может быть приемлема для интеллигенции, но которой «не удовлетворится простое сознание в массе верующего народа», поскольку «жизнь духовная ищет и требует выше всего единства духовного и в нем полагает идеал бытия своего»{123}.

Скептически относясь к добрым свойствам человеческой натуры, Победоносцев в целом не слишком верил в возможность полюбовного размежевания между Церковью и государством. Последнее, по его мнению, было не менее, чем Церковь, склонно к расширению сферы своего влияния, особенно если отказывалось от своих религиозных основ. «Не свободы ищет государство и не о совести хлопочет, — заявлял будущий обер-прокурор, описывая события борьбы государственной власти против католической церкви в Германской империи. — Оно добивается, в свою очередь, преобладания и тоже хочет связать — с другой стороны — совесть верующей массы»{124}. Показательно, что в статьях, посвященных «Культуркампфу», Победоносцев с одобрением писал о действиях католической церкви, хотя в целом — по крайней мере со времен Польского восстания — относился к этой конфессии крайне отрицательно. Упорное сопротивление католиков натиску секулярного государства, полагал он, заслуживает уважения, так как в данном случае они отстаивают свое неотъемлемое право на духовную независимость, сохранение своих традиционных порядков.

Оценивая значение религиозного учения для общества, Победоносцев главной в нем считал проповедь смирения перед высшим началом, преклонения перед силой традиций, служащую противовесом легкомысленным социальным экспериментам, необоснованной страсти к реформированию. «Что выше меня неизмеримо, — заявлял Константин Петрович, — что от века было и есть, что неизменно и бесконечно… вот во что хочу я верить как в безусловную истину, а не в дело рук своих, не в творение ума своего, не в логическую форму мысли». Наиболее полно идеалы смирения и простоты, по его мнению, воплотились в деятельности русского духовенства, в религиозной жизни русского народа, сумевшего сохранить «понятие о Церкви как о народном достоянии и общем собрании, полнейшее устранение сословного различия в Церкви»{125}.

Еще в 1860-е годы будущий обер-прокурор писал о благотворном влиянии служителей Церкви на российскую провинцию — влиянии, которому в специфических условиях России трудно было подобрать замену: «Духовенство наше при множестве неблагоприятных условий для своего развития и при отчуждении от высших классов общества всё-таки является еще во многих местностях России едва ли не лучшим представителем умственного образования и интересов, особенно в сравнении с классом уездных и земских чиновников»{126}. Заслуги русского клира, утверждал Победоносцев, таковы, что заставляют мириться со многими его недостатками. Признавая, что «наше духовенство мало и редко учит», что зачастую лишь «служба церковная и несколько молитв… передаваясь от родителей к детям, служат единственным соединительным звеном между отдельным лицом и Церковью», он, однако, утверждал, что, несмотря на все изъяны, «во всех этих невоспитанных умах воздвигнут, неизвестно кем, алтарь неведомому Богу» — прежде всего, за счет житейской, социальной близости клира к народу{127}.

Высоко оценивая заслуги Русской православной церкви, Победоносцев в то же время признавал, что с точки зрения внешнего благоустройства ей далеко до западных конфессий. По его словам, если западный христианин (особенно протестант) обратится к русскому с предложением: «Покажи мне веру твою от дел твоих», последнему придется «опустить голову»: «Чувствуется, что показать нечего, что всё не прибрано, всё не начато, всё покрыто обломками». Протестантская же церковь имела право сказать о себе: «Я не терплю лжи, обмана и суеверия. Я привожу дела в соответствие и разум в соглашение с верой. Я освятила верой труд, житейские отношения, семейный быт, верой искореняю праздность и суеверие, водворяю честность и правосудие и общественный порядок». Силу католической церкви, по мнению Победоносцева, составляли «верные полки» служителей («как один человек»), которых она на протяжении своей многовековой истории рассылала «на концы вселенной». Однако подоплека этих успехов, по мнению российского консерватора, делала бессмысленными попытки переноса западных порядков в Россию. Так, блестящие экономические и политические достижения Англии, благополучное состояние англиканской церкви (а по большому счету и других протестантских церквей) основывались, по мнению Победоносцева, на возвеличивании глубоко чуждых духу русского народа и Русской православной церкви начал — на культе жизненного успеха, силы, на недостатке сострадания к падшим, тогда как русская душа никогда не примет «сродного протестантству ужасного кальвинистского учения о том, что иные от века призваны к добродетели, к славе, к спасению, к блаженству, а другие от века осуждены»{128}.