Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Для начальников СПБ Рыбкин был непосредственный начальник и полубог. Сам он, кажется, только раз посетил Благовещенск за 23 года существования СПБ. Наверняка Бутенкова встречалась с ним и в Москве на каких-нибудь ведомственных совещаниях, но не более того.

Понятно, что это должно было вызвать у Бутенковой реакцию, когда все красные флажки сразу вскакивают в голове — если не начинает гудеть встроенная в голову каждого бюрократа сирена.

Само имя Рыбкина для подполковника МВД должно было звучать, как упоминание одного из олимпийских богов. И как ни один древний грек не пытался бы перечить богам, так и Бутенкова должна была определенно решить, что моя судьба — не в ее руках, а распоряжаются ею боги.

Одновременно произошло и другое событие. О нем тогда я догадался только по косвенным признакам, но значение оно имело еще большее, чем манипуляции именами советских чинов. К этому времени Amnesty International, наконец-то, включила меня в список «узников совести», и я был «адаптирован» группами Amnesty в Миннеаполисе, в Германии и Испании, которые начали писать письма в СПБ.

Эти письма, конечно, мне никто не показывал, но подсказку дал непонятный вопрос Гальцевой на обходе:

— У вас есть родственники за границей?

По нейролептической тупости я честно ответил «Нет», однако смысл вопроса понял.

Мучивший психиатров казус, наконец, разрешился. И я — правдами и неправдами и совершенно незаслуженно — вдруг получил в СПБ статус VIP.

Было странно, как вдруг моментально все изменилось. Неожиданно медсестры прекратили лезть в рот при приеме лекарств и начали демонстративно смотреть в стол.

А ровно через два дня медсестра неожиданно вызвала меня из камеры «С вещами!» Вместе с ней и сопровождавшим нас Сынком мы вышли из старого здания СПБ, прошли ворота на территорию СИЗО, на которой располагался корпус рабочего Шестого отделения. Поднялись на второй этаж, и Сынок, наподобие апостола Петра, своим огромным ключом открыл стальную дверь.

За ней я увидел рай.

Более всего в Шестом отделении меня поразили цветы. Они росли в ящичках, стоявших на подоконниках (подоконников в других отделениях просто не было): герань, календула, колючий, но цветущий молочай Миле.

Не было стальных дверей — вместо них в камерах стояли тонкие деревянные двери с широкими окнами, закрытыми сеткой. Камер было только три. В большой — человек на 30 с лишним — вместо двери все же стояла решетка, вогнутая внутрь, через которую санитар или медсестра могли следить за заключенными.

В той же камере — мы, по обычаю, называли ее «коровник» — был и телевизор. Старенький черно-белый с маленьким экраном, но телевизор. Камеры были еще пусты — все зэки работали на швейке.

В каждой камере на стене в подражание обычной психбольнице висела картина — копия какой-то известной работы русского художника. Копии были выполнены явно художником из зэков, причем не бесталанным. В большой камере висело шишкинское «Утро в сосновом бору». Я присмотрелся поближе, встав на пустую койку. Глаза медвежонка, нарисованного вполоборота, были выписаны не как у Шишкина — они были вполне человеческими и словно спрашивали: «Куда я попал? Где я нахожусь?»