Воспоминания русских крестьян XVIII — первой половины XIX века

В Москве мы остановились на Посольском подворье в нумере, а извозчик наш остановился гостем у известного лакового заводчика Максима Ивановича Короткова.

В французский год[351] Коротков с семейством спасался в Угодичах и у Андрея Леонтьева Мягкова квартировал в доме. Когда француз оставил Москву, Коротков возвратился туда; на месте лакового завода он нашел одно пепелище; денег на устройство и обзаведение новой фабрики у него не было, и он обратился к этому Андрею Леонтьеву, который и снабдил его на этот случай 700 рублями, которые и сделали Короткова первым московским заводчиком масляного и спиртового лака. Поступок Мягкова он ценил высоко, что видел я сам из того, как угощали и почитали от старого до малого нашего извозчика в доме купца Короткова.

Первые дни нашего пребывания в Москве прошли в посещении московских соборов; ходили также на Ивана Великого и спускались глубоко в землю, в яму или колодезь, где стоял тогда Царь-колокол. Потом ходили в театр, где давали пиесу «Сын любви». Я не забыл и теперь, как какой-то знаменитый актер, чуть ли не Мочалов, представлял французского солдата, который, идя домой в отпуск или отставку, нашел в лесу умирающую голодною смертию мать свою, он спасает ее и узнает от нее: кто его отец. Забыл я только, как он заслужил расположение графа, отца своего, который за заслугу солдата признал его за сына и, разговаривая с ним, сделал его наследником своего имени и богатства. В самый жар отцовской речи солдат только скажет: «О мать моя». Слова эти остудят весь пыл графа, и это повторялось солдатом не один раз; эти слова довели графа до того, что он признал и мать его за свою жену (граф тогда был вдов); эти два предмета не вышли у меня из памяти и теперь.

Продажа наша без посредства Максима Ивановича Короткова не имела бы надлежащего сбыта; за продажный жемчуг мы выручили более 2000 рублей, половину положили в ломбард, а с другой отправились после двухнедельного пребывания в Москве в Ростов.

По приезде из Москвы я поступил опять в лавку Василья Афанасьева, занимаемую на отчете его сыном Алексеем. Новые личности торговали тогда в том ряду, а именно: Иван Васильевич Щапчик всесвятский, Иван Васильевич Попов, Василий Яковлев Горбунов, Иван Осипов Пономарев-Лобанов и Алексей Осипов Пономарев-Лобанов; сей последний был когда-то мне свояк; за ним была третья сестра жены моей Марья Федорова-старшая; второй свояк мой был Иван Борисович Одинцов; жена его была Графира Федорова; третий свояк мой Александр Семенович Иванов или Карачуновский, жена его Марья Федорова младшая; этот спасибо хоть помнит, что я свояк ему, и относится ко мне как родной, благодарю, а другие два свояка в «Чести сей» и уподобися… но я умолчу до времени, а скажу к слову о благодарности первого. Во время оно, когда Лобанову нечем было содержать малолетних своих детей, много годов я, Артынов, воспитывал у себя детей его как своих детей; жена моя была им вместо матери, которой они лишились; а он, отец, за это время любил только одеваться как модная парижская картинка (в том было все его достоинство), и его звали тогда у нас «рядским селадоном», а почему бы и не так? потому что он родительский дом продал с молотка, дети по рукам то у тестя Бабурина, то у Артынова, и ему оставалось исполнять только один изящный маневр, так любимый им: плевать, как можно дальше 17 раз в минуту, не щадя полов в гостиной. Теперь, как я слышал, он стал человек богатый, владелец нескольких домов в городе Рыбинске и притом вроде Бисмарка, «добрый маклер»[352], но о таких великих людях нам, крестьянам, говорить не надо: игра не стоит свеч!