Разрушенные (ЛП)

— Я больше не могу делать это. Я больше не могу жить в страхе, что ты перевернешь вверх дном детскую или отнимешь жизни наших детей. Я хочу, чтобы ты ушел…

Кинжал прошел прямо через мое сердце. Не было никакого условного рефлекс, чтобы пробираться через туман гнева. Все влияло на меня в сто раз сильнее. Тысячу раз глубже.

Казалось, как будто открыть себя на совершенно новый уровень существования, где солнце сжигало мою кожу, а слезы растворяли мою волю, печаль Зел разрывала мое сердце на клочья.

— Нет. Все кончено, dobycha. Все кончено.

Она шмыгнула носом, опустив свои глаза.

— Я знаю, что кончено. Так и должно быть. — Рыдание сорвалось с ее губ.

Кое-что необычное случилось. Кое-что, о чем я не думал, что возможно. И вместо того, чтобы радоваться, она пыталась вычеркнуть меня из своей жизни.

Я не позволю тебе уйти. Никогда.

Отдернув одну ее руку от плеч Василия, я потянул ее на себя.

Ее губы приоткрылись. Она боролась со мной.

— Отпусти меня. Хватит. — Ее глаза сощурились. — Убери свои руки от меня, агент Фокс.

Я замер, напрягаясь, чтобы встретить волну условного рефлекса, которому привык подчиняться всю жизнь.

Ничего.

Божественное ничего.

Блаженное, черт побери, ничего.

Никакого натиска приказов.

Никакой изнуряющей потребности убивать.

Я улыбнулся и расцепил ее напряженные пальцы.

— Ты говорила, что доверяешь мне. Доверься мне последний раз. — Мой голос даже звучал по-другому. Менее грубый, менее связанный с прошлым, от которого я всегда бежал.

Зел застыла, затем позволила своей руке перемещаться. Она не отводила своего взгляда от меня, когда положила свою руку на мой лоб.

Я поднял голову, утопая в ее изумрудном взгляде.

— Что ты видишь?

Она покачала головой.

— Я не понимаю. Что ты пытаешься сделать?

Я убрал ее руку и положил на свою грудь, прямо над моим сердцем. Ее тело напряглось, чувствуя, как сердце бьется под ее кончиками пальцев. Ее страх окружил меня, но медленно крупицы надежды заполнили ее глаза.

— Что ты чувствуешь? — пробормотал я.

Она ахнула, подергивая пальцами у моей груди. Ее прикосновение отправляло бумеранг живости и тепла через мое тело. Помечая меня. Делая меня своим. Навсегда своим.

— Ты другой. — Наклонив голову, она сощурила глаза. — Что случилось? Что изменилось? Я не понимаю.

Я рассмеялся, чувствуя легкость.

Направив ее руку к своей груди, я вздрогнул, когда ее нежное прикосновение поднялось к моей груди, и она коснулась звезды Клары на моей шее. Ее лицо исказилось от горя, прежде чем я поднес ее пальцы выше и выше, пока вся ладонь не обхватила мою щеку со шрамом.

Я никогда не позволял ей прикасаться к моему шраму.

Я ненавидел это.

Это активировало мой условный рефлекс.

Это очень долго управляло моей жизнью.

Убрав свои пальцы от ее, я прошептал.

— Что ты чувствуешь?

Надежда, которую она взращивала в себе, взорвалась во всем ее теле. Василий перестал плакать, и сияющая улыбка осветила ее заплаканное лицо.