Средь тяжкого труда и скорби [СИ]

— Будем надеяться, они переживут это, сэр, — успокоил его сержант Жаксин. — То есть, если быстро им их вернуть. И особенно, если это сработает хотя бы наполовину так хорошо, как вы ожидаете.

Возможно, размышлял Стивинсин, упорно не сводя глаз с повстанцев, вместо того чтобы бросать на своего старшего сержанта взгляд-бусинку, в тоне Жаксина было что-то меньшее, чем полный энтузиазм. Если так, то майор не был склонен спорить с ним, хотя и считал, что со стороны сержанта было немного несправедливо называть это его идеей. Правда, как прекрасно знал Жаксин, заключалась в том, что он был не в восторге от плана сражения, когда полковник Уиллис описал его ему, и он намеревался перекинуться парой слов с этим чересчур новаторским недорослем Клейринсом. С другой стороны, это может просто сработать. Это была его работа как человека, которому было поручено выполнить это, действовать так, как будто он в это верил, во всяком случае, и он собирался получить огромное удовлетворение от того, что произошло бы, если это произойдет. Особенно с тех пор, как он опознал знамена повстанцев, приближающихся к нему.

Согласно нашим отчетам, единственное, что хорошо в этом ублюдке Картейре, так это то, что у него хватает мужества держаться поближе к фронту. Это мило.

Рота Халиса Картейра заработала достаточно большой долг ненависти. Сначала Стивинсин не был склонен верить этим историям, но не после того, как он лично опросил горстку выживших, которые избежали — или выжили — внимания третьего Сейкнирского, у большинства из которых были шрамы, подтверждающие их истории. Ни одна из рот полка повстанческого ополчения не отличалась сдержанностью, но третья рота, безусловно, отличалась отсутствием сдержанности.

Стивинсину не нравилось, к чему клонится эта война — или куда она уже зашла, если на то пошло, — хотя бы потому, что он знал, что это сделает с дисциплиной, когда — если — им придет время перейти на территорию, которую заняли повстанцы. Если в чем и можно было быть столь же уверенным, как в том, что солнце взошло на востоке, так это в том, что даже лучшие войска в мире собирались отомстить за то, что они видели в Силманском ущелье. Некоторые потому, что у каждого человека где-то внутри была по крайней мере частичка Шан-вей, требующая выхода, и эта частичка падшей воспользовалась бы возможностью насытиться жаждой крови с хихикающим восторгом. Но больше потому, что они были настолько возмущены и взбешены тем, что повстанцы сделали «во имя Бога», что собирались наказать любого, кого смогут поймать. Не нужно было видеть на снегу слишком много мертвых раздетых девушек и женщин, часто с младенцами рядом с ними, чтобы наполнить ненавистью даже хорошего человека. Стивинсин прекрасно это понимал, потому что он чувствовал то же самое, когда 37-й полк продвигался через Харистин на север и обнаружил полуободранные скелеты всей семьи деревенского мэра, прибитые гвоздями к стене того, что когда-то было ратушей. Самому младшему было не больше десяти или одиннадцати лет, а шипы, вонзившиеся в его запястья и лодыжки, были толще, чем одна из костей его собственного пальца. Жорж Стивинсин был не из тех, у кого легко выворачивается желудок, но тогда это случилось, и он потерял единственную горячую еду, которую он и его люди смогли проглотить за все эти пятидневки.