Суженая из другого мира

— Не было смысла. Мне всё равно некуда идти.

— Который уже раз я слышу эту фразу – мне теперь некуда идти. Какой всё-таки замечательный у вас мир, — мрачно усмехнулся вампир. — Но тебе-то, одному из его хозяев, почему вдруг некуда податься?

Дварр окатил его каким-то мрачно-больным взглядом:

— Ладно уж, удовлетворю твоё любопытство напоследок. Очевидно, ты не знаешь наших законов. Клан, потерявший в бою две трети своих членов, подлежит расформированию. А выжившие становятся зо́ло. Данное слово тебе тоже незнакомо?

Лонгаронель помотал головой.

— Золо – фактически та же подпитка, только их не убивают. Это наказание за слабость. Дварры не прощают слабости! Но я не хочу всю жизнь сносить пытки и унижения. Поэтому выбрал смерть. По-моему, логичный выбор.

— Вот, значит, как... — Лонгаронель был немало удивлён таким оборотом. — А я-то подумал, что это тебя известие о гибели родных так подкосило.

— Нет. А что, должно было? — на лице дварра не отражалось вовсе никаких эмоций, как не было их и в его голосе.

— Ну, лично я переживал, когда погибли мои родители. Мне они до сих пор иногда живыми снятся. Просыпаюсь, понимаю, что это только сон... и сердце сжимается до боли.

— Глупые привязанности – это для унков.

— А у тебя, значит, нет привязанностей?

— Нет.

Ну вот этот урод и подписал себе смертный приговор! Лонгаронель уже был готов послать в него смертоносный заряд энергии. Однако дварр продолжил:

— В детстве отец каждый день избивал меня до полусмерти, пока я не научился ненавидеть всех и каждого. В первую очередь – его самого.

— А мать?

— А мать учила меня, как доставлять жертве наибольшие страдания, как её резать. Учила на моей собаке – единственном близком мне существе. Почему я должен переживать из-за их смерти? Или из-за смерти моего старшего брата, впервые изнасиловавшего меня, когда мне исполнилось десять?

— Да вы просто больные... — в шоке покачал головой Лонгаронель.

Он медленно двинулся к лестнице, а по ней взлетел уже бегом, чувствуя, что больше не может здесь находиться, что ему просто необходимо немедленно глотнуть свежего воздуха.

Затворив за собой дверь в подвал, вампир прислонился к ней спиной, переводя дыхание. Не от быстрого подъёма – его трясло от услышанного!

Теперь понятно, каким образом дварры воспитывают себе подобных... исключая любые привязанности, вытравливая, выжигая калёным железом всё доброе в детях.

Только, несмотря на то, что дварр повествовал обо всём абсолютно ровным тоном, Лонгаронель был просто уверен, что ему было больно от этих воспоминаний. Очень больно! Особенно, когда говорил о собаке. Как видно, та была единственной его отдушиной, единственным, от кого он видел тепло.

Перед мысленным взором вампира, как наяву, встала несчастная окровавленная псина, её полные дичайшего страдания глаза и застывший в них немой вопрос «за что?». Почти сразу абстрактная собака почему-то превратилась в их с Эльджетой Лорди. А рядом сглатывал слёзы похожий на пленного дварра мальчик.