Наследство

Он проводил Зиночку, как всегда, до дома и торопливо зашагал за село. Он рассчитывал: Манефа и ее «князь» пойдут последними, будут брести долго, болтая и целуясь. Потом… Утихнет больничный городок…

Он догнал их у железной дороги. Проклятое место! С тем грузином тут же были объяснения. Тот теперь в «глубокой теснине Дарьяла»… Еще один навязался. А что ему, «князю»? Поиграет, поиграет да и бросит. А у нее, говорят, есть настоящая любовь. Серьезный человек, любит надежно, не для трепа.

Если бы была у него минута на размышления, он наверняка не сделал бы этого, но минуты у него не было. Они остановились, чтобы пропустить его.

— Здравствуй, Манефа! — сказал он, подходя. — Это еще кто с тобой? Ах, это вы, доктор! Разумный совет вам… Не вяжитесь вы больше к девчонке…

— Григорий! — услышал он голос Манефы. — Опять ты на моей дороге!

— Это что за тип? — вспылил доктор.

Григорий помолчал, как бы одумавшись, но отступать было уже некуда, и он, взяв Манефу за руку, повел ее вперед по тропе.

— Ты с ума сошел! — Манефа дернула свою руку, но он не отпустил, подтвердил свое действие словами:

— Не отпущу! Этот пижон… да у него жена в городе.

— Тебе какое дело? Чего ты опять ко мне? Я тебе русским языком сказала: не будет у нас с тобой жизни.

— Не будет, — подтвердил Григорий, — знаю.

— Ну и живи со своей Зинкой. Чего вяжешься? Пьяный, что ли?

— Трезвей трезвого. Сознание помутилось, как увидел тебя с этим… Опять за прежнее? Пропадешь!

— Тебе-то что за горе?

— Манефа, я знаю, ты любишь другого, люби его и будь верна. Хватит трепаться!

— Ну ты, вахлак, — замахнулся на Григория «князь Пыжанский». Сунцов поймал его руку, дернул на себя и отступил. Доктор плюхнулся куда-то в кусты, в темноту. Послышалась возня, ругань.

Григорий взял ее руку, холодную и жесткую. Какая родная и далекая рука! Манефа стояла, не отнимая ее.

— Ну что он к тебе пристал, этот «Пыжанский»? — спросил Сунцов сурово.

— Да не пристал он, очень нужен. Уговаривает переезжать к нему работать, Квартира хорошая. Зарплата выше. Старшей сестрой берет. На поезд сейчас, спешит. По пути, как видишь, нам. А ты только о том и думаешь.

— Ладно, не сердись. Поедешь в Пыжи?

— Нет. От Нади — никуда. Разве что к Андрею, если позовет.

Рука Манефы ослабла, и он выпустил ее. Стояли друг против друга, чужие и все же чем-то связанные.

Манефа заговорила подавленно:

— Не стою я его, моего Андрюшки. Да и не знает он, какая я. Узнает вот…

— Что ты! Да нет тебя лучше на свете. Нет!.. Не унижайся ни перед кем…

— Спасибо, Гриша. Боюсь я… Люблю и боюсь. Никого не боялась, а его боюсь. И жалею: вдруг ему плохо будет со мной? — И добавила с грустью: — У тебя вот налаживается, а у меня ничего не ясно.

— Да, у меня скоро свадьба…

— Слышала… — И уже зло добавила: — Тебя Зинка научит книжки читать. «Приваловские миллионы»… Она тебя вышколит, шелковым будешь. Знаю я ее.

Подул ветер с поля. Остывшим воздухом пахнул в лицо.