Призраки из прошлого и другие ужасные истории [сборник litres]

– Ни фига себе! Откуда ты это знаешь?

– У меня папка работал в шахте. Вот мне все и рассказывал.

– А зачем тогда во дворах-то эта порода, если она пустая?

Но ответить Сонька не успевает: на крыльцо скособоченного дома, мимо которого мы идем, покачиваясь, выходит тощий мужик, и я невольно замедляю шаг. Бурелом!

– Слышь, Сонька! – кричит он своим отвратительным, тонким, похожим на женский, голосом. – Говорят, к Михе родственник из Москвы приехал?

– Да, дядя Ген, приехал!

– Ну и где он сейчас?

Я дергаю Соньку за рукав. Молчи, мол.

– Дома, дядя Ген, отсыпается.

– А это кто, Сонь?

– Друг мой, дядя Ген, из Безруково.

– А-а-а… – дядя Гена громко вздыхает, не отрывая взгляда от меня, и я почему-то уверен, что он меня узнал. – Счастливый Миха. Родственники в Москве…

Тяну Соньку за собой, чтобы поскорее отойти от дома Бурелома. Пройдя еще немного, она продолжает:

– А вот это уже Индокитай.

Я невольно останавливаюсь.

Передо мной странный ансамбль из остатков кирпичных сооружений. Может, в этом месте проходили съемки какого-то исторического фильма типа «Последний день Помпеи», думаю я, но Сонька тут же опровергает мои предположения.

– Здесь когда-то был культурный центр Благодатного. Давно, нас с тобой еще не было. Тогда, говорят, работала шахта, и все это принадлежало ей. Вот это – площадь Ленина. Справа от нее – здание с колоннами – бывший дворец культуры, чуть подальше – библиотека, еще дальше – комбинат бытового обслуживания.

– Так почему они в таком виде? – недоумеваю я. – Кто их разрушил?

– В 90-е годы шахта закрылась, и оказалось, что все эти сооружения никому и не нужны. Вот местные и начали все разбирать и по кирпичику растаскивать.

Среди этих руин больше всего меня привлекает бывший дворец культуры. Между двух обшарпанных колонн, прямо над зияющим оконным проемом, за которым виднеются выложенные из мозаики атланты с поднятыми вверх руками, болтается выгоревший на солнце транспарант. Если поднапрячься, то можно прочитать, что на нем написано: «Труд в СССР есть дело чести, доблести, славы и геройства!». Достаю телефон, делаю снимок.

Потом взгромождаюсь на то, что когда-то было подоконником, и спрыгиваю вниз.

Тут тоже есть то, на чем может остановиться взгляд фотографа. Щелк, щелк, щелк! Представляю, как все эти фотографии будут отличаться от тех, что печатают в отцовских «Просторах», и уже собираюсь снять видео, как вдруг слышу разухабистые голоса. Я замираю, в какой-то момент мне кажется, что сюда приближаются Попов с дружками – такая же ненормативная лексика, такие же агрессивные нотки.

В оконном проеме появляется Сонькина голова:

– Вылазь скорее, бежать надо!