Достоверность характера

Если на «первой стадии» испытываются на излом ха­рактеры людей, то на «второй стадии» такому же испы­танию подвергается их жизненная философия, в какой-то мере даже перекрывающая характеры самих героев. Фи­лософия Рыбака при, казалось бы, ее универсальности в новых условиях войны, как выяснилось, чревата преда­тельством. Философия Бритвина при всей ее нацеленности на тотальную борьбу с врагом чревата абсолютизацией жестокости и оправданием жестокости. Философия Сот­никова основана на том максимализме, который в слож­ных условиях войны может тоже обернуться ненужной жестокостью (случай со старостой). Философия Ананьева, вобравшая в себя принципы стихии народной войны, мо­жет довести вдохновенный азарт до вдохновенного абсур­да. Степка Толкач пока стоит только на пороге обретения собственной философии войны, отсюда и мотив самосуда, «самоказни».

Окончится война, но каждая жизненная концепция найдет свое продолжение, развитие в мирной жизни. Даже в своем опровержении мы все равно будем отталкиваться от жизненных концепций, порожденных войной. В этом смысле мы и говорили о влиянии минувшей войны на всю нашу последующую жизнь и на развитие литературного процесса в целом. Герои повести В. Быкова «Обелиск» и через четверть века спорят о том, считать ли учителя Мороза, добровольно сдавшегося немцам, чтобы умереть вместе со своими учениками, героем или нет. Заведующий районо Ксендзов упорно осуждает Мороза. (Нет, не умер­ла философия Бритвина, в которой абсолютизировались принципы пользы и выгоды.) Ткачук готов бороться с Ксендзовым до конца своих дней. «Мороза нет,— заявля­ет он. — Не стало и Миклашевича — он понимал прекрас­но. Но я-то еще есть! Так что же вы думаете, я смол­чу? Черта с два! Пока живой, я не перестану доказы­вать, что такое Мороз! Вдолблю в самые глухие уши. Подождите! Вот он поможет, и другие... Есть еще лю­ди! Я докажу! Думаете, старый! Не-ет, ошибае­тесь...»