Всеволод Бобров

Всеволод глубоко уважал Чернышёва. Был ему благодарен за достижения, которых добился под его руководством, за уяснение многих тактических нюансов, позволивших постичь тренерскую профессию.

При этом Аркадий Иванович не растворялся в своём любимце, мог при необходимости и поставить его на место.

Подтверждением этого является рассказанный защитником сборной Иваном Трегубовым эпизод («Футбол-хоккей», № 49 за 1975 год): «Я вспоминаю крохотную деталь из нашего матча с канадцами на Олимпиаде 1956 года. Они остались втроём против пятерых наших. Вышла, естественно, тройка Боброва, как сильнейшая. И вот наш лидер пошёл выписывать вензеля на льду, обыгрывая канадцев одного за другим. Всё выглядело очень лихо. Только обведёт он двух, а на третьем споткнётся. Или пока обыгрывает третьего, два обыгранных уже опять перед ним. И Чернышёв без всяких колебаний снял тройку со льда, отчитал Боброва, а выпустил уваровское звено, которое тут же и забило гол, разорвав оборону передачами и перемещениями. Причём действия тренера не выглядели чем-то особенным, всё было в наших глазах так, как и быть должно».

Тогда почему же Всеволод Бобров называл Чернышёва своим учителем? Только ли для того, чтобы уязвить Тарасова?

Ответ на эти вопросы сформулировал Анатолий Салуцкий: «В тренерских концепциях Чернышёва и Тарасова было ещё одно коренное различие — уже не тактическое, а, скорее, педагогическое. Анатолий Владимирович являлся приверженцем, как уже говорилось, “колхозного” хоккея, требовал от игроков равного самопожертвования.

Чернышёв — принципиальный противник такого подхода. Ему принадлежат такие слова: “Я не помню случая, чтобы Бобров поймал шайбу на себя. Меня в то время это устраивало. Тарасов, чтобы компенсировать другие хоккейные качества, сам ложился под шайбу и требовал этого от других. Но если бы Всеволод лёг под шайбу...

Для меня Бобров был дороже. В него попадает шайба — он выбудет из игры, а это для команды большая потеря. Это заставляло меня не требовать от Боброва таких действий. Позже я и Александра Мальцева никогда не выпускал на поле, если команда играла в меньшинстве, вчетвером против пятерых. Мальцев не для этого создан. Он умница, его надо использовать, когда у противника четыре человека. Зачем же таких хоккейных ‘генералов’, как Бобров и Мальцев, пускать в пехотную атаку?”».

Заключим продолжением миниатюры Александра Нилина: «Конечно, и на излёте “Бобёр” был велик, как при дебюте... Вероятно, и пятьдесят седьмой год не стал бы последним для Боброва, если бы не столь несчастливое стечение обстоятельств. Чернышёв брал измученного травмами Всеволода в сборную, но в московский чемпионат мира тот уже не смог вписаться. И в клубе у Тарасова неудачнику чемпионата, склонному своим лидерством лимитировать тренерскую власть, ничего хорошего ждать не приходилось.