Опасная тропа

Горцы любят вспоминать. А вспоминая о том или ином случае, непременно связывают его с событием торжественным, памятным. «Я хорошо помню, — говорит, например, один, — это было за неделю до того, как наш рябой Абзаир бычка зарезал в честь сына, получившего диплом агронома и вернувшегося работать в родной совхоз…». «Что ни говорите, почтенные, — вторит другой, по иному уже поводу, — а я ведь был очевидцем, это случилось спустя несколько дней после того, как наш совхоз премировал Шихсаида, да прославятся его руки, новой автомашиной…».

С каким же событием связать то, о чем пойдет речь в нашем рассказе?

Не нам выбирать.

История наша началась в трудные, тяжелые для горцев дни. Большая беда пришла к нам — вы помните, конечно, землетрясение весной семидесятого года? Беда пришла нежданная-негаданная, и каждого задела она своим черным крылом.

Беда страшна, когда человек остается с ней один на один, но мы не были одни. Вся страна отозвалась на нашу боль и страдание: «Мы с вами, мы рядом, примите наше сочувствие. Скажите, чем помочь?..»

Только за четыре часа доставлено было сорок тысяч палаток, а это что-то значит!..

Горестно начало нашей истории, но вот какой конец ее…

Для дружбы, говорят горцы, не существует расстояний, и человек, преодолевший на своем пути семь рек и явившийся на твой порог, — самый дорогой кунак.

Из далекой Чувашии прибыла в наш аул бригада девушек-строителей, это все знали. Но вот в первый ли день увидел озорную, насмешливую Сашу наш лучший каменщик Айдамир — этого никто не знает. И что можно было рассмотреть за грубой, перепачканной красками спецовкой, что можно было увидеть под белым шалашиком-платком? Разве что глаза синие, да хохоток звонкий услышать… Но горец, джигит, сын нашего Османа, уже таял, как иней на рассвете… В недоумении разводили руками, шептались, тревожились родные и близкие, редкие лекарства прописывал наш старый окружной доктор, письменный стол Айдамира — а наш лучший каменщик еще и учился заочно в политехническом — напоминал аптеку, и мать, входя к сыну со стаканом чая, зажимала ноздри пальцами — в комнате джигита, горца — запахи лекарств!

Рассеян, медлителен, сам не свой ходил Айдамир. Хмурился, глядя на него, отец, и только мать со временем начала догадываться о болезни сына. И когда уверилась в своей догадке, попросила мужа пригласить девушек домой.

Но нужно ли было приглашать, да еще и всех, всю бригаду — да и куда? — в дом! Если бы знали отец с матерью, слышали бы, как посмеиваются они над Айдамиром! «Что? Оставить их с Сашей наедине? Хоть на час? Да хоть на целый день — он слова не скажет! А может быть, он немой? Конечно, как же, видели бы вы его в конторе, как он с прорабом разговаривает! А вдруг он — как это? — умыкнет Сашу? Что будет тогда с дядей Педером, девочки!»

— Зачем так? — думал, уходя с площадки, Айдамир. — Нет в горах такого обычая — похищать гостя, да еще такого гостя… Не знал он, что, прощаясь на вокзале с Сашей, с подругами ее, не столько отец Саши, сколько дядя ее, старик Педер, наказывал сурово, берегись, мол, Дагестан — не Чувашия, джигиты там — бурку на голову — и поперек коня! — Ищи потом… Смеялись — когда такое было! — но все же и держались здесь, в ауле, по возможности вместе, не отпуская одна другую. И вот когда родители Айдамира пригласили к себе девушек, не зная еще, которую из них выбрал сын, они явились вместе, всей бригадой. Веселые, одетые в лучшие платья, они вошли во двор, и, как уговорились заранее, длинноногая Сафи, бригадир их, обратилась к отцу и матери:

— А вот угадайте, кого из нас выбрал ваш сын, и нам будет понятен Айдамир…

Легка ли старикам такая задача? Задумался Осман, оглядел девушек: одна лучше другой, одеты по-летнему нарядно, в глазах каждой — еле сдерживаемый смех, улыбка, любопытство. Не хотел Осман ошибиться, совсем не хотел опозорить сына своего и себя и сказал:

— Все вы достойны быть невестами, красавицы.

— Но не всех же выбрал ваш сын?

А мать, месившая перед очагом тесто, присматривалась незаметно к каждой из них, и, хотя тоже боялась ошибиться, взгляд ее не прошел мимо, остановился на девушке в оранжевом платье, и она решила: ее выбрал сын, только ее!