Хозяин Марасы

Отвали от меня, живо! – Сандра оттолкнула протягиваемые к ней руки. – Не прикасайся ко мне! – она ещё раз толкнула его, на этот раз в плечо, так что парень покачнулся, едва устояв на ногах, и бросилась к двери, намереваясь покинуть дом. Она должна была найти Регину – та поможет ей придумать что-нибудь. Сандра обязана была вырваться поскорее из дома и найти выход! Не важно, что сказала Марта. Важно, что она всё ещё жива! И бесит, неимоверно бесит своим существованием, бессмысленным и надоедливым.

Сандра потянула дверь, замерла, и с визгом впрыгнула назад в комнату. Тяжело дыша, она с ужасом смотрела на стоявшего за дверью хозяина острова. Смотрела на черноту коридора, затопившую всё вокруг, непроницаемую, какой не бывает даже ночью. Смотрела на светлый силуэт мужчины. Он не тонул в темноте, не был затенён ею. Казалось, что мужчина в белой рубашке загораживает путь беспросветной мгле, не пуская её дальше.

Прислонившись спиной к белёной стене узкого коридорчика, он лениво крутил в пальцах большой нож с перламутровой рукоятью, и, кажется, даже не смотрел на Сандру. Но его вид, одно ощущение присутствия этого человека нагоняли на женщину дикий страх.

Лоренцо Лино наконец поднял взгляд – абсолютно чёрный, словно морской глубинный омут скрывался под тонкими веками – и тихо спросил:

Соскучилась?

* * * * * * *

Марта застыла у зеркала, печально глядя на своё лицо. Тусклый свет единственной зажжённой свечи придавал её облику ещё больший инфернальный вид, и она казалась самой себе чудовищем, невесть зачем выбравшимся под лунный свет. Впечатление усиливала начавшая утихать, но всё ещё неистовствующая гроза. В редких белых вспышках, озарявших комнату, терялся свечной огонёк, терялась и сама Марта. Ей казалось, что каждый раскат грома, каждый яростный удар и каждая вспышка стирают что-то в ней, уничтожают напрочь, навсегда. Становятся неважными альбомы, хранившие их с Сандрой рисунки принцесс, цветов и кошек. Она – справа, Сандра слева, и на каждом листе было по два рисунка. Исчезают, тают улыбки у рождественской ели и блеск первых золотых серег, подаренных ей на пятнадцатилетие. Даже имена, и те начитают терять свою важность. Здислав, Збигнев, а может и Захарий – уже не важно, как звали того человека, что отчитывал её за шум, разбросанную по комнате школьную форму и непонимание терминов «этногенез», «географический детерминизм» и «аберрация». Уходили боль и страх, отчаяние и слепая, бездумная надежда. Их место занимали спокойствие и знание – всё идёт как надо. Она будет здесь, она останется здесь! Отец не прогонит и не бросит её. Отец…