«Гильотина Украины»: нарком Всеволод Балицкий и его судьба

30 августа 1937 г. А. П. Любченко в перерыве между заседаниями Пленума ЦК КП(б)У приехал в свою киевскую квартиру на улице Ленина, застрелил жену Марию Николаевну Крупенник и застрелился сам. Позже на допросе в 1938 г. старший лейтенант госбезопасности М. М. Герзон, возглавлявший в июле-ноябре 1937 г. 4-й отдел УГБ НКВД УССР, показал, что начальник 2-го отдела УГБ НКВД УССР старший лейтенант госбезопасности Д. И. Джирин «имел все время сигналы от своих сотрудников, которые вели наблюдение за Любченко, что он готов каждую минуту к самоубийству. Об этом докладывалось Леплевскому, но он умышленно ничего не предпринимал». Нарком объяснял подчиненным, что «Любченко занимал такое положение на Украине, что нам бы его не оставили для ведения следствия, а забрали бы в Москву»[1209]. То есть была уже тогда, по горячим следам происшедшего, версия об умышленном доведении Любченко до самоубийства.

По нашему мнению, такая версия имеет право на существование, поскольку и Израиль Леплевский, и Станислав Косиор прекрасно понимали, что допрашивать главу правительства УССР им не дадут, а на Лубянке тот будет говорить все, что ему продиктуют. Значит, ситуация в Украине может выйти из-под контроля. Поэтому самоубийство бывшего «боротьбиста» было им на руку.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Александр Успенский, возглавлявший НКВД УССР в январе-ноябре 1938 г., на допросе заявил: «Следствие по делу Балицкого, арестованного по решению ЦК ВКП(б), когда он уже был на Дальнем Востоке было также поручено Листенгурту Михаилу. В следствии по этому делу была целиком укрыта вся заговорщическая группа Леплевского – быв[шего] заместителя Балицкого на Украине, а сам Леплевский был направлен на пост Наркомвнудела Украины. Листенгурт Михаил мне рассказывал, что Балицкий настойчиво требовал занесения в его показания Леплевского и связанных с ним людей, но Ежов это дело отверг» [1210].

Обвинялся Балицкий и чисто в служебных проступках, точнее в своеобразном стиле руководства, о чем говорил Н. И. Ежов 17 февраля 1938 г., выступая перед руководящими сотрудниками НКВД УССР в Киеве: «Испокон веков сложилось так с украинским аппаратом, что это была своеобразная вотчина украинских наркомов, атамана. Все наркомы и в особенности ваш “почтенный” шпик – польско-немецкий Балицкий считал аппарат своей вотчиной, своим аппаратом, а людей в аппарате своими людьми, которым ни до кого нет никакого дела, ни до всего остального. Он считал, что он сам по себе власть.

Говорить об очень таких довольно неприятных анекдотах из быта украинского аппарата при Балицком, когда подхалимство и угодничество доходило до таких размеров, которые даже трудно представить себе, если прочесть Щедрина нужно, два Щедрина для того, чтобы написать сочно, по-настоящему размеры подхалимства и угодничества перед Балицким, чтобы хоть немножко представить обстановку, в которой варился и воспитывался аппарат»[1211].