Избранные произведения. V том

— Хорошо бы… — Ногу Томми сломал двумя неделями раньше и в предыдущий визит к доктору Джонсону они узнали, что в гипсе ему ходить еще шесть недель. «Кость раздроблена, в принципе, ничего страшного, но срастается она в таких случаях дольше, чем при простом переломе». — Но, мам, в жизни определенное число зим. И мне очень жаль, что одной придется лишиться.

Мег улыбнулась и посмотрела в зеркало заднего обзора, в котором могла видеть лицо сына.

— Тебе только десять лет, дорогой. Для тебя зим впереди без счета… или около того.

— Да нет же, мам. Скоро я поступлю в колледж, а значит, придется много заниматься, так что на развлечения времени не останется совсем…

— До колледжа еще восемь лет!

— Ты всегда говорила, что с возрастом время бежит быстрее. А после колледжа я пойду работать, потом надо будет содержать семью.

— Поверь мне, малыш, время начинает ускоряться лишь после тридцати.

Хотя Томми любил веселиться, как любой десятилетний ребенок, иногда он становился на удивление серьезным. Такое случалось с ним и раньше, но особенно проявилось в последние два года, после смерти его отца.

Мег затормозила у последнего светофора на северной окраине города, в семи милях от их фермы. Включила «дворники», которые смахнули сухие снежинки с ветрового стекла.

— Сколько тебе лет, ма?

— Тридцать пять.

— Bay, неужели?

— У тебя такой голос, словно я — древняя старуха.

— Когда тебе было десять, люди уже ездили на автомобилях?

Смех у Томми был очень мелодичный. Мег нравилось слушать, как сын смеется, возможно, потому, что в последние два года смеялся он нечасто.

Справа от дороги две легковушки и пикап заправлялись на бензоколонке «Шелл». Шестифутовая елочка лежала поперек кузова пикапа. До Рождества оставалось лишь восемь дней.

На противоположной стороне шоссе «Таверна Хадденбека». В сгущающихся сумерках снежные хлопья белой ватой ложились на зеленые лапы стофутовых елей, а те снежинки, что попадали в полосы льющегося из окон янтарного света, рассыпались в золотую пыль.

— Раз уж об этом зашел разговор, — снова подал голос с заднего сиденья Томми, — я просто не понимаю, как люди могли ездить на автомобилях, когда тебе было десять. Насколько мне известно, колесо изобрели, лишь когда тебе исполнилось одиннадцать.

— За это ты получишь на обед пирог с червями и пчелиный суп.

— Ты самая злая мать в этом мире.

Мег посмотрела в зеркало заднего обзора и увидела, что мальчик, несмотря на шутливый тон, больше не улыбается, а мрачно смотрит на таверну.

Чуть больше двух лет назад пьяница, которого звали Дек Слейтер, вышел из «Таверны Хадденбека» примерно в то самое время, когда Джим Ласситер ехал в город, чтобы председательствовать на заседании комитета по сбору пожертвований для церкви святого Павла. Мчащийся на огромный скорости «Бьюик» Слейтера врезался в автомобиль Джима на Блек-Оук-роуд. Джим умер мгновенно, Слейтера парализовало.

Часто, когда мать и сын Ласситеры проезжали «Таверну Хадденбека» и поворот, возле которого погиб Джим, Томми пытался скрыть сердечную боль шутливой болтовней. Не сегодня. На сегодня запас шуток закончился.