Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Яркий пример такого «перехода» – метафорический язык пространственных доминант текста, вариант образного воплощения концепции «освобождения», успешно соревнующийся с «теоретической» и «документальной» линиями.

Обратимся к первой, вступительной и очень важной как свернутый концепт всей книги, главке. Здесь обозначены, по существу, почти все основные пространственные доминанты. Цитируя высказывание Толстого об «освобождении», Бунин заключает: «Астапово – завершение “освобождения”» (9, 7), придавая месту, волею судьбы ставшему известным всей России, особый статус обозначения яркого и закономерного финала великой толстовской драмы жизнестроительства. Далее Бунин пытается очертить пространство человеческого существования вообще, человеческого пути, с помощью таких понятий, как град, отечество и мир. Толстой оказывается для него среди тех, кто не только преодолел границы града и отечества и ощутил своей родиной весь мир. Для него «не осталось в года его высшей мудрости <…> даже мира, осталось одно: Бог;

осталось “освобождение”, уход, возврат к Богу, растворение – снова растворение – в Нем» (9, 7–8).

Любопытно, что, как будто бы активно опираясь на буддистскую антропологию, Бунин тем не менее предпочитает не использовать жестко определенных буддистских терминов (в частности, термина «мокша»), обращается, скорее, к универсальному языку, более внятному представителям разных культурных и религиозных традиций. Так возникают ключевые понятия – «освобождение», «уход», «возврат к Богу», «растворение», которые можно трактовать достаточно широко, не только в сугубо буддистском ключе. Не случайно чуть позже бунинский текст соединяет в одном ряду Будду и Христа, православного и католического святых.

Затем цитируется фрагмент из «Войны и мира», передающий ощущения Андрея на пороге смерти и открывающий нам «страшную противоположность» во внутреннем пространстве человека. Это противоположность между «чем-то бесконечно великим и неопределенным, бывшим в нем и чем-то узким и телесным, чем был он сам» (9, 8), которая, по мнению автора, томила Толстого с рождения до последнего вздоха. Так, характеристика «внешних» параметров человеческой судьбы, включающая перспективы и результаты развертывания этой судьбы («освобождение», «уход», «возврат к Богу»), спроецирована в человеческую субъективность, соотнесена с вечным томлением по жизни нездешней, неземной, с невозможностью ограничиться «узким и телесным».

И в завершающем главку фрагменте, обобщая семантику предыдущих пространственных образов и антитез, Бунин включает в текст понятия родины и чужбины, усиливая их смысловую нагрузку трехкратным повторением. Первоначально они составляют ядро буддистского поучения, в котором оставление родных мест «ради чужбины» трактуется как выражение потребности поиска и обретения подлинной родины – духовного пространства. Затем с помощью этих понятий-образов Бунин как бы «прокладывает мост» от одной религиозной традиции к другой (так проявляется конкретно феномен «философской веры»!), находит «общие основания» для всех «томимых духовной жаждою», независимо от их вероисповедания. Автор вспоминает Христа, который «тоже звал» с родины на чужбину: «Враги человеку домашние его…» – цитирует он Евангелие (9, 8). Тем самым Бунин обеспечивает общекультурный контекст, организует объединяющее пространство для тех конкретных имен и судеб, которые выстраиваются в несколько странный, но, с точки зрения Бунина, органичный и естественный ряд «благородных юношей, покинувших родину ради чужбины».