Час ведьмы [Hour of the Witch]

На следующий день Кэтрин стояла на каменном крыльце дома, держа в руках ведро с пеплом, и услышала шум раньше Мэри, находившейся в доме и чинившей чистую одежду Томаса.

— Они схватили квакера, — крикнула ей служанка, — идите посмотреть!

Она так и сделала: вместе с Кэтрин вышла во двор и выглянула на улицу. Они видели, как мужчина в летах — ровесник Томаса, подумала Мэри, — шел за повозкой, запряженной быком, его руки были связаны, а веревка на шее, точно поводок, другим концом была прикреплена к повозке. За ним шли дружинники, один из которых то и дело хлестал кнутом оголенную спину мужчины.

— Смотрите, — заметила Кэтрин, — они разрешили ему оставить брюки и башмаки.

— Нет, — возразила Мэри, — те женщины сами решили раздеться догола. По крайней мере, одна из них. Она настояла на этом.

— Но почему ей это пришло в голову?

Мэри хотела было объяснить, что та женщина боролась с несправедливым, по ее мнению, обвинением — гонением, о чем действительно объявил квакер, начав бюрократическую войну, что только усугубило наказание, — и пыталась спасти от повешения ту миссионерку, Дайэ. Однако Мэри не произнесла ни слова, потому что среди небольшой группы зевак, следовавшей за несчастным, она заметила с полдюжины детей, в том числе отпрысков Питера и Бет Хауленд. Она увидела Сару, их малышку, и Эдварда, младшего из двух сыновей: они бросали в квакера камни, которые подбирали тут же, на дороге.

Мэри отложила одежду, которую до этого держала в руках, и побежала к процессии. Протолкавшись сквозь толпу незнакомых людей, она схватила младших Хаулендов за руки — к сильному удивлению последних — и потащила их на обочину, к дому сквайра Уилларда, где они и остановились.

— Нельзя этого делать, — сказала она детям. — Совсем. Сомневаюсь, что магистраты одобрили бы ваше поведение, если бы увидели, как вы бросаете камни в несчастного, которого хлещут плетью.

Эдвард, мальчик лет десяти, вывернулся из ее рук и посмотрел ей прямо в глаза, сказав:

— Но он квакер, а еще, наверно, колдун!

— Если бы он был колдуном, я не стала бы еще сильнее злить его, — объяснила Мэри.

Маленькая Сара посмотрела в упор на брата и стала тихо напевать:

— Эдварда сглазят. Эдварда сглазят. Эдварда…

Мальчик ударил по руке сестру, отчего та взвизгнула, а Мэри, в свою очередь, шлепнула мальчика по заднему месту.

— Ты уже большой, чтобы бить ее, — отчитала она его.

— Сара сказала…

— Мне все равно, что сказала Сара. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что нельзя бить сестру и бросать камни в этого человека.

— Это была простая галька, — возразил Эдвард, как будто это в корне меняло дело. Он потряс головой, изо всех сил пытаясь сдержать слезы, но ничего не вышло. В следующую секунду он уже плакал, и сестра всхлипывала вместе с ним. Зеваки, бродившие по улице или выглядывавшие из своих умирающих, истаивающих на осеннем ветру садов, отвернулись от квакера — который уже все равно прошел мимо, сзади его кровоточащая, искромсанная кнутом спина напоминала костюм арлекина — и обратили внимание на плачущих детей.

— Думаю, вам пора домой, — сказала Мэри. — Я вас провожу.

Не успела она развернуться и повести детей к дому Хаулендов, как дверь позади нее открылась, и оттуда вышел сквайр Уиллард. Айзек Уиллард — мужчина в летах, но при этом подтянутый, вдовец, которого регулярно можно было встретить прогуливающимся с тросточкой по перешейку, от собственной мельницы в Норт-Энде до Роксберри.

— Мне в ту сторону, Мэри, — сообщил он, и его голос прозвучал рассерженно. — Я отведу их домой.

— Благодарю вас, — ответила она, удивившись злым ноткам в его голосе. Она сомневалась, что этому человеку не понравился бы вид наказываемого квакера. Скорее, наоборот, подобная процедура наверняка снискала бы его сердечное одобрение.

— Не за что, — ответил он. — Идемте, дети.

И затем, когда они прошли буквально несколько шагов, он остановился и обернулся к Мэри.

— Мэри, тебе не следует учить детей неуважению к магистратам.

— Я не делала ничего подобного.

— Я стоял у окна и слышал, что ты сказала, и видел, как ты ударила юного Эдварда. А теперь…

— Не думаю, что «ударила» — подходящее слово.

— Я согласен, что плети предпочтительнее вечного проклятия, но еще лучше — прислушиваться к доводам рассудка.