Инопланетянка его мечты [litres]

– Лично сшитый? – все же заметил меня ученый.

– А у него, – кивнула в сторону горе-изобретателя, – нервная система поражена.

– Нервная система поражена? – не понял моего языка Вангьял.

– Кто это? – Старик резко остановился и подошел ко мне вплотную.

– Цонкапа, мне нужно забрать платье.

Цонкапа зло уставился на ученика.

– Нет.

– Он болен. Отравлен, – вмешалась я. – Его голова плохо работает. Ему нужно много лежать и много пить, пока не увидит мир ясно. Он останется жить с болью. Бамбанг тоже. Помочь я не могу. Нельзя трогать, нельзя внутрь!

Сложно описать то отчаяние, которое я испытала.

Много позже, ночью, сидя на веранде перед разложенным на полу скафандром, я уныло созерцала повреждения на его поверхности и размышляла о двух невинных жертвах. Успей я раньше, может, отвела бы их на корабль и сумела предотвратить изменения в нервной системе. Но появилась я поздно. Бесшумно ступая, Вангьял вышел из комнаты и опустился рядом. Я взглянула в теплые желтые глаза. Ему на самом деле было жаль. Он чувствовал себя виноватым и в то же время оставался знакомым упрямцем. Этот мужчина не привык съедать себя за совершенные ошибки. Он дотянулся и осторожно стер слезу с моей щеки, заставив смутиться, опустить голову и постараться самой быстро вытереть соленую влагу. Что плачу, не заметила.

– Когда пуля порвала ткань, – я указала на хорошо заметное повреждение, которое автоматика постаралась устранить, – порвались нити с водой для холода. Эта вода плохая…

– Яд.

– Яд, – кивнула я и всхлипнула. – Мне не яд. Вам яд.

Я обвела пальцами блок на спине.

– Здесь…

Задумчиво покусала губу, повернулась к Вангьялу и обхватила его виски руками.

– Как вы называете то, что внутри?

– Мозг.

– Там мозг скафандра. Он берет силу от солнца. Все машины моего мира берут силу от света звезд. Этот мозг был моим. Теперь он тоже испорчен. Все испорчено…

Я в очередной раз всхлипнула, а потом не выдержала и заревела в голос. Истощение сказалось. Слишком много переживаний для одной землянки.

Вангьял меня обнял, а потом вовсе пересадил к себе на колени, прижал к груди и начал раскачиваться взад-вперед, баюкая, будто ребенка. Я глухо бормотала ему в мягкую домашнюю сорочку, смешивая два языка с надрывными рыданиями. Рассказывала, какой у него ужасный мир, какой красивый и какой страшный одновременно. Как глупо все вокруг.

– Свободу нельзя купить, нельзя продать, – ревела я. – У нее нет цены. У знаний нет цены. У детей нет цены. Дети не едят из мусора. У жизни нет цены. Люди не гордятся деньгами. Смерть равняет всех… Вангьял…

– Я слышу, – прошептал он мне в макушку.

– У жизни нет цены! Птица это, зверь, насекомое или человек – цены нет! Жизнь…

Сообразив важную вещь, я резко перестала реветь, оторвалась от его груди и заглянула в лицо.

– Мне нужно забрать его.

– Кого?

– Это ваша земля, он здесь чужой, я чужая.

– Куда забрать? Тебя ищут?

Он смотрел на меня с болью и легкой обидой.