Две жизни Алессы Коэн

Андриетти кашляет и лихорадочно кивает, пытаясь выровнять дыхание.

Я отступаю от дверного проема и тороплюсь пройти мимо, пока они меня не заметили. Соседний балкон пуст, наверное, здесь какие-то чары, наложенные архимагом — как будто в коридоре пролегла невидимая граница, за которую никто не смеет зайти.

Оказывается, у архимага есть и такое лицо: жестокая неподвижная маска, которая скрывается под обольстительной или язвительной улыбкой, полным сочувствия взглядом и доверительно-бархатным голосом. Сейчас в его интонациях звучит лишь холодная сталь, безразличная к тому, что ей резать и кромсать. Совсем как…у всех, в кого меня угораздило влюбиться.

Я рассеянно поглаживаю жесткие листья плюща, обвивающие опоры балкона. Беспечные солнечные зайчики затевают свою игру, перебегают с моего лица на руки, на одежду, играют в догонялки на плитах пола. Мне надо… да, мне надо торопиться, ведь на сборы мне дали всего десять минут. А я все медлю, разглядываю пустой дворик через причудливую лиственную вязь и пытаюсь вспомнить… В моей памяти зияет дыра размером со строительный котлован — и все же, глядя на архимага, я думаю про некую любовь всей моей жизни. Не помня ни лиц, ни имен… Или нет? Все же… постой — да, вот оно!

Мне двадцать один, мы сидим с Элейн на открытой террасе кафе, увитого точно такими же побегами плюща, я едва сдерживаю слезы, а моя однокурсница участливо повторяет, что мне нечего оплакивать, раз ничего и не было. Но порой разбившиеся грезы ранят больнее. Как мне ей это объяснить?

…"Моя великая любовь" приключилась со мной на втором курсе и прожила всего лишь год. В ней не было пылких признаний и сладких ночей, прикосновений, поцелуев — вообще ничего. Просто в один прекрасный день дверь аудитории распахнулась — и вошел ОН. Представился и пояснил, что в этом семестре он будет читать у нас курс международного права. Высокий, широкоплечий, черноволосый. Косу он, разумеется, не носил, и глаза у него были отнюдь не черные. Серые, это я уже потом разглядела. И презрительный равнодушный взгляд, какой бывает только у человека, видящего в жизни только себя — умного, прекрасного, непревзойденного.

Но тогда, в самый первый день, я была уверена, что передо мной человек, которого я искала всю жизнь. Складывала из чужих черт, словно хитроумную мозаику. Я даже приблизиться к нему не осмеливалась: прихорашивалась тайком, а на лекции взгляд поднять не могла, разве что тайком. Остроумный, потрясающий рассказчик — даже перечисление субъектов международного права в его устах превращалось в таинственную сказку. На его руке я не заметила обручального перстня, ужасно обрадовалась и решила, что дам себе время. Себе и ему — роман со студенткой мог стоить моему божеству работы.

А потом я записалась к нему на диплом… "Непревзойденному" было скучно возиться с недоучкой, при этом он оказался на редкость придирчивым, мелочным и педантичным. И не жалел для меня слов — сухих, безразличных, вбивающих в грязь по самые плечи. Боюсь даже представить себе, какую страшную месть изобрели бы для него адептки из школы Жемчужной розы…